Психика

• Эмоциональная сфера.

• Возбуждение, 23.

• Сильно возбужден; начал танцевать по комнате; часто смеялся; говорил бессмыслицу, но не мог остановиться без усилия воли, которого не хотел делать, 8.

• Легко возбуждается и раздражается, после полудня, 1.

• Кричит, подпрыгивает вверх и хлопает в ладоши от радости, 17.

• Поет и тут же сочиняет и слова, и музыку, 17.

• Придя в сознание, обнаруживает, что танцует, смеется и поет перед зеркалом, 1.

• Бессвязная речь, 1.

• Склонность к богохульству, 1.

• Время от времени неудержимо говорит слишком громко, а затем поправляет себя (через три часа), 5. [10.]

• Во время посещения больных с большим трудом удерживается, чтобы не сказать или не сделать чего-нибудь необычного, 5.

• Было отчетливое ощущение, что он должен сохранять трезвость рассудка, пока не ляжет в постель, иначе может сделать какую-нибудь глупость, 8.

• Во всех словах ставит ударение на последнем слоге и неумеренно смеется, 1.

• Быстрота идей и приятные ощущения, 30.

• Постоянная смена новых идей, каждая из которых почти тотчас забывалась, 33.

• Быстрая смена несвязанных идей и невозможность проследить ход мысли (через один час), 33.

• Поток идей был очень быстрым; хотя было еще рано, ему казалось, что день уже очень поздний; фантазии продолжались всю ночь и мешали сну, 20.

• Ум наполнен нелепыми умозрительными идеями, 1.

• Навязчивые идеи, 1.

• Мысли следовали одна за другой в моей голове с величайшей быстротой; они были очень яркими, но забывались немедленно, почти в самом начале, 24. [20.]

• Постоянно теоретизирует, 1.

• Постоянно погружается в грезы, 1.

• Его охватывали восхитительные мечтания, 33.

• Ему казалось, будто у него одна-единственная мысль: что он должен умереть и скоро будет вскрыт, 20.

• Его словно овладела мысль, что он не знает, существует ли он сам, существуют ли вообще люди и для какой цели он существует, 20.

• Им овладела мысль, что он вот-вот умрет, отчего он вскрикнул: «Я умираю; меня отнесут в смертный покой», 20.

• Мысль о том, что он должен умереть, возвращалась несколько раз и, по-видимому, была особенно связана с ослаблением и исчезновением пульса, 20.

• Позвал сиделку, «потому что он вот-вот умрет» (через один час), 37.

• Лежа в постели, он знал, где находится, и в то же время не знал; воображал, что он дома и слышит все обычные звуки; сильным усилием мог вспомнить истину, а затем снова впадал в это состояние (через один час), 11.

• Заглядывает под кровати и столы, отпирает и снова запирает двери, потому что ему кажется, будто он слышит странные шумы и что в доме воры, 1. [30.]

• Когда друзья вышли из комнаты, он подумал, что они оставили его на произвол судьбы, и написал в своих заметках: «трусы», 8.

• Воображает, что людей подкупили, чтобы убить его, 1.

• Думает, что может летать по воздуху, как птицы, 17.

• Сказал, что «был перенесен на небо», и его речь, обычно обыденная, стала совершенно восторженной (через один час), 37.

• Все вокруг и внутри кажется великой тайной и наводит ужас, 17.

• Отчаяние и страх быть навеки погибшим. Услышав имя Бога, он закричал: «Остановитесь! это имя ужасно для меня; я не могу его вынести. Я умираю». Затем из темноты к нему тянулись демонические фигуры, закутанные с головы до ног в чернильно-черные покровы и сверкавшие огненными глазами из-под капюшонов. Ему казалось, что он идет по огромной арене, окруженной чудовищными стенами. Звезды, казалось, смотрели на него с сострадательным человеческим выражением и оплакивали его состояние, 17.

• Солнце, казалось, шаталось на своем месте, а облака плясали вокруг него, как хор, 17.

• «Я мог проследить кровообращение по каждому дюйму его хода. Я знал, когда каждый клапан открывался и закрывался. Биение моего сердца было слышно так отчетливо, что я удивлялся, почему его не слышат другие», 17.

• Бурные экстазы наслаждения или мучительные агонии ужаса и боли постоянно сменяются более мягкими и спокойными формами бредового возбуждения или галлюцинации, 17.

• Ему кажется, что он обладает двойным существованием, одно из которых с высоты наблюдает за другим, пока то проходит через различные фазы гашишного бреда, 17. [40.]

• Было чувство раздвоенности. Один его ум думал о чем-либо, в то время как другой над этим смеялся. Быстрый переход идей из одного ума в другой, 3.

• Чувствовал себя как бы третьим лицом, смотрящим на себя и своего друга (через один час), 11.

• Душа, казалось, отделялась от тела, смотрела на него сверху, наблюдала все движения жизненных процессов и могла проходить сквозь твердые стены комнаты туда и обратно и обозревать пейзаж за ними, 17.

• Крайнее кажущееся удлинение времени (второй день), 33.

• Крайнее преувеличение длительности времени и протяженности пространства: несколько секунд кажутся веками; произнесение одного слова кажется таким же долгим, как целая драма; несколько шагов представляются расстоянием, которое невозможно пройти, настолько оно велико. Комната расширяется, стоящие у центрального стола отступают на огромные расстояния, потолок поднимается, и он оказывается в громадном зале, 17.

• Когда друзья ушли, он вошел в спальню; стоял, погруженный в грезы, которые, казалось, длились три или четыре часа, глядя через полуоткрытую дверь в гостиную. Гостиная казалась находящейся на неизмеримой глубине внизу под ним (в действительности она была на том же этаже), 8.

• Внимание преимущественно было занято галлюцинацией, что время бесконечно удлинилось. Ему казалось, что он сидит там уже несколько часов, и когда он пытался подумать, почему так делает, почти терял контроль над рассудком, а быстрый вихрь спутанных и не относящихся к делу мыслей не давал ему сосредоточиться хоть на чем-нибудь даже на мгновение; и только усилие удержать себя, когда он начинал падать, возвращало его к самому себе, и тогда он внезапно вспоминал: «Cannabis Indica»; но когда же он ее принял? Конечно, вчера, на прошлой неделе, много дней назад. Когда он позвал слугу, ему показалось, что тот пришел лишь через несколько недель, 15.

• По его расчету, наслаждение снами длилось около трехсот лет, тогда как в действительности прошло лишь четверть часа, 28.

• Когда писал эти заметки, время казалось удлиненным; ему казалось, что он видит сон между каждым движением карандаша, 8.

• Ему казалось, что друзья уже давно вышли из комнаты, 8. [50.]

• Среди первых действий было замечено, что буква или цифра, только что написанная, казалась чем-то давно уже совершившимся, 24.

• Минуты кажутся днями, 19.

• Время, занятое мочеиспусканием, казалось днями вместо секунд (через четыре часа), 3.

• Прошло лишь десять минут, а ему казалось, что прошло по меньшей мере несколько часов, 3.

• Прошло только десять минут, но ему казалось, что прошло два часа. Его ощущения были возвышены и увеличены; пульс казался ему сильнее; идеи текли быстрее; картины на стене казались больше действительного, 8.

• Он хорошо мог считать свой пульс; ему не казалось, что он бьется медленно, хотя время представлялось удлиненным, 8.

• Друг, находившийся в той же комнате, казался очень далеко (через один час), 11.

• Странное чувство отъединенности от всего окружающего, с сильным ощущением одиночества, хотя он был окружен друзьями, 17.

• Воображает, что обладает бесконечным знанием и силой зрения, а затем что он Христос, пришедший вернуть миру совершенный мир, 17.

• Верит, что в его собственном слове есть творческая сила и что стоит ему только сказать, и это совершится, 17. [60.]

• Верит, что он Дэниел Уэбстер и всемогущ в спорящем красноречии, 17.

• Затем он обладает богатством всего мира и с благотворительностью, равной своему богатству, осыпает дарами всех нуждающихся вокруг него, 17.

• Казалось, будто я прозрачен; огонь в камине, казалось, светит сквозь меня и согревает костный мозг. Я чувствовал, как кровь течет по моим венам, и все внутри меня дрожало от крайнего наслаждения, 24.

• Его тело казалось ему прозрачным, и он воображал, что видит в своей груди съеденный им гашиш в виде изумруда, из которого вылетали миллионы маленьких искр, 28.

• Воображает, что постепенно распухает, его тело становится все больше и больше, 1.

• Галлюцинации, заставляющие больного воображать, будто он сидит верхом на лошади, охотится, видит голубую воду, плывет, или что он капитан судна, путешествует, что у него нет веса, 25.

• Иллюзия, будто он был каким-то предметом, сквозь который проходила струя горячей воды, угрожая облить его друга, 41.

• Иллюзия, будто он был чернильницей и, лежа на кровати, опасался, как бы чернила не пролились на белое покрывало. В образе чернильницы он открывал и закрывал свою латунную крышку, у которой была петля, встряхивался и одновременно видел и чувствовал, как чернила плещутся о его стеклянные стенки; рассердившись на недоверие друзей, повернулся лицом к стене и не хотел произнести ни слова, 41.

• Ему кажется, что он подвергается самым странным превращениям: то он огромная пила и мечется вверх и вниз, тогда как доски летят от него в обе стороны в полной законченности; затем он бутылка содовой воды, бегающая туда и сюда; затем огромный гиппопотам; потом жираф, 17.

• Ему кажется, что он превращен в растительное существо, например в огромный папоротник, и окружен облаками музыки и благоухания, 17. [70.]

• Он неумеренно и непроизвольно смеется при мысли, что его нога — жестяной футляр, наполненный лестничными прутьями, которые он слышит бренчащими при ходьбе. Затем внезапно другая нога как будто вытягивается в длину, так что он поднимается на несколько сот футов в воздух, и потому, идя с другом, вынужден подпрыгивать, 17.

• Его ресницы бесконечно удлинились и начали катиться, как золотые нити по маленьким слоновым колесикам, вращавшимся с большой скоростью, 28.

• Его голос кажется ему странным, как будто не своим, 17.

• Все впечатления чувств чрезвычайно преувеличены, 17.

• Ему казалось, будто он находится на горном хребте и должен взобраться по крутому подъему по голой скале на вершину горы, 20.

• Воображает, гуляя с другом у маленького ручья, что это Нил, а он — путешественник Брюс, 17.

• Думал, что находится в комнате мистера C., и узнавал картины как принадлежащие ему, хотя на самом деле это была комната мистера R., в которой он находился, 8.

• Стены комнаты внезапно покрываются пляшущими сатирами, а из всех углов кивают мандарины, 17.

• Воображает, открыв дверь спальни, что видит бесчисленных дьявольских бесенят с окровавленными лицами и громадными черными глазами; они так пугают его, что он падает на колени, на теле выступает холодный пот, сердце бьется бурно, он думает, что задохнется, и громко зовет на помощь; внезапно один из бесенят начинает играть на шарманке и делать такие гротескные гримасы, что он разражается припадками смеха, 1.

• На стене комнаты, на большом расстоянии, была насажена чудовищная голова, которая начала корчить одну за другой гримасы самого поразительного, но вместе с тем смешного характера. Ее яростно бородатая нижняя челюсть бесконечно вытягивалась, затем челюсть стремительно откидывалась назад, и рот раскрывался от уха до уха. Нос вытягивался до нелепого громадного размера, а глаза мигали с быстротой молнии, 17. [80.]

• Повергнут в «невыносимый ужас» от обрушившегося на него «дождя сажи с небес», 17.

• Все события его прошлой жизни, даже давно забытые и самые ничтожные, выбрасывались в символах из быстро вращающегося колеса; каждый из них узнавался как поступок его жизни, и каждый являлся в той последовательности, какое место этот поступок занимал в ее истории, 17.

• У него смешные видения старых морщинистых женщин, которые оказываются сделанными из вязаной пряжи, 17.

• Обманы чувств. Он слышит голоса и самую возвышенную музыку. Он видит видения красоты и славы, которые могут сравниться только с раем. Пейзажи высочайшей красоты, с изобилием цветов самых блестящих красок, контрастно расположенных для наибольшего наслаждения. Архитектура великолепной красоты и грандиозности, и все это дает на время сознание счастья без примеси чего-либо иного, 17.

• Видение безмолвного войска прошло мимо него на улице вечером, во время прогулки, 17.

• При прогулке на открытом воздухе равнина внезапно расширяется и покрывается ордой татар, которые мчатся в безумной поспешности, с шапками, развевающимися перьями и конским волосом, 17.

• Во время прогулки по улице дома внезапно становятся подвижными и начинают самым удивительным образом кивать, кланяться и плясать, 17.

• Своего знакомого он принимает за китайского мандарина, 17.

• Во время прогулки по улице он внезапно видит, как закутанная фигура человека отделяется от стены. Его вид вызывает величайший ужас. «Каждая черта его лица была отмечена следами жизни, черной от проклятых преступлений. Он смотрел на меня свирепой злостью и каменным отчаянием. Мне казалось, что я становлюсь богохульником, глядя на него, и в мучительном страхе я повернулся, чтобы убежать», 17.

• Внезапно проснулся после полуночи и обнаружил себя в мире самой совершенной ясности зрения, но ужасном от бесконечности демонических теней. Рядом с кроватью, в центре комнаты, стоял катафалк, с углов которого свисали складки тяжелого покрова, и на нем лежал страшный труп, чье свинцово-бледное лицо было искажено муками насильственной смерти. Каждый мускул был напряжен, ногти вонзились в ладонь мертвеца силой предсмертного сжатия. Две свечи у головы и две у ног делали ужас катафалка еще более ярко неземным, а приглушенный насмешливый смех какого-то невидимого наблюдателя издевался над трупом, словно торжествующие демоны ликовали над своей добычей, 17. [90.]

• «Затем стены комнаты начали медленно сдвигаться, потолок опускался, пол поднимался, как в темнице пленника, которой суждено было стать его могилой. Ближе и ближе несло меня к трупу. Я отшатнулся; пытался закричать, но речь была парализована. Стены подходили все ближе и ближе. Наконец моя рука легла на лоб мертвеца. Я задыхался в безвоздушной нише, которая была всем пространством, еще оставшимся мне. Каменные глаза уставились вверх, в мои, и снова безумящий взрыв дьявольского смеха раздался совсем возле моего уха. Теперь стены ужасного пресса касались меня со всех сторон; затем последовал тяжелый сдавливающий удар, и я почувствовал, как всякое чувство гаснет во тьме», 17.

• «Я проснулся; труп исчез, но его место на катафалке занял я. Комната теперь выросла в гигантский зал, крыша которого была составлена из железных арок. Мостовая, стены, карниз — все было железным, и дрожь, исходившая от них, как будто говорила: это железо — безжалостный демон. Я страдал от видения этого железа, как от присутствия исполинского убийцы. Затем из сернистых сумерек выступила самая ужасная фигура — демон, тоже железный, раскаленно-белый и ослепительный славой преисподних глубин. Лицо, воплощавшее всю злобу и всю иронию, смотрело на меня взглядом, иссушающим не столько жаром, сколько символизируемой им злобой. Рядом другой демон качал колыбель, сделанную из железных прутьев и раскаленную жаром столь же свирепым, как сами демоны. И вот демоны запели богохульный гимн, такой страшный, что человеческая мысль никогда его не постигала, пока я сам не становился совершенно нечестивым, слушая его. Музыка соответствовала мысли, и к ее звону примешивался безумящий скрип вечно качающейся колыбели, пока я не почувствовал, что меня ввергают в свирепое отчаяние. Внезапно ближайший демон вонзил мне в бок вилы из раскаленного добела железа и швырнул в огненную колыбель. Я лежал, не сгорая, бросаемый из стороны в сторону качанием этой огненной машины, и все еще звучал богохульный гимн, а глаза демонической насмешки улыбались мне издевательски. „Давайте споем ему, — сказал один из демонов, — колыбельную ада!“», 17.

• «Иссохший, как лист в дыхании печи, спустя миллионы лет я почувствовал, что меня бросили на железный пол. Вскоре я оказался на колоссальной площади, окруженной домами в сто этажей. Мучимый жаждой, я бросился к фонтану, вырезанному из железа, каждая струя которого была изображением воды, но так же суха, как пепел печи. Я закричал о воде, и тогда все рамы всех ста этажей этой площади распахнулись, и в каждом окне стоял безумец. Они скрежетали зубами на меня, сверкали глазами, лепетали, выли, смеялись, ужасно шипели и проклинали. Тогда я сам обезумел от этого зрелища и, подпрыгивая, стал передразнивать их всех», 17.

• От зенита до горизонта плыл ужасный ангел полуночной черноты. Его лицо вливало в меня невыразимые ужасы, а его страшные руки, полусжатые над моей головой, словно ждали, чтобы схватить меня за волосы. Через небосвод молнией пронеслась колесница с колесами, подобными радужным солнцам. При ее приближении мрачный ангел повернулся и ринулся к горизонту, который словно задымился, когда он скользнул сквозь него, и я был спасен, 17.

• Затем сцена стала театральной, а он — актером, который импровизировал свою трагедию и держал свою огромную аудиторию в оцепенении. Внезапно на каждом лице появилось выражение подозрения. «Я искал спасения, переводя взгляд из партера на ложи. Меня везде встречал тот же каменный взгляд. О! они знали мою тайну, и в это мгновение весь театр разразился безумным хором: „Гашиш! Гашиш! Он ел гашиш!“ Я, охваченный невыразимым стыдом, уполз со сцены. Я прятался. Я посмотрел на свою одежду и увидел ее грязной и оборванной, как у нищего. С головы до ног я был воплощением убожества. Моим убежищем оказалась мостовая главной улицы большого города. Дети показывали на меня пальцем; праздные зеваки останавливались и разглядывали меня с любопытным презрением. Толпы людей и животных глазели на меня; сами камни на мостовой насмехались надо мной по-человечески, пока я жался к стене в своей забрызганной грязью ветоши», 17.

• Воображает, что кто-то зовет его, 1.

• Он слышит музыку сладчайшей и возвышеннейшей мелодии и гармонии и видит почтенных бардов с арфами, которые играют, словно это музыка небес, 17.

• В музыке один-единственный тон казался самой божественной гармонией, 24.

• Воображает, что слышит музыку; закрывает глаза и на некоторое время теряется в самых восхитительных мыслях и грезах, 1.

• Ему кажется, что он слышит бесчисленные колокола, звонящие необычайно сладостно, 1. [100.]

• В течение полных двух недель спустя, сидя в своем кабинете тихими летними послеобеденными часами и читая без определенной цели, он слышал великолепнейшую гармонию, словно чья-то мастерская рука играла на органе, пользуясь только более мягкими регистрами. Было в этом слышании музыки одно своеобразие: нужно было находиться в состоянии полугрезы, и тогда божественные напевы, тихие и удивительно сладостные, следовали один за другим в более плавном legato, чем когда-либо могла бы исполнить человеческая рука. Если же он напрягал внимание и прислушивался, как бы желая наверняка уловить каждый аккорд, тотчас наступала тишина, 41.

• Слышал шум цветов: зеленые, красные, синие и желтые звуки приходили к нему совершенно отчетливыми волнами, 28.

• После такого экстатического переживания, уже описанного, когда он только что выходил из густого леса, он услышал шипящий шепот: «Убей себя! Убей себя!» «Я обернулся посмотреть, кто сказал это. Никого не было видно. Шепот повторился с еще большей настойчивостью; и теперь невидимые языки повторяли его со всех сторон и в воздухе надо мной: „Всевышний повелевает тебе убить себя“. Я выхватил нож, раскрыл его и приставил к горлу, как вдруг почувствовал удар какой-то невидимой руки по моей руке; от силы удара рука отлетела назад, и нож, вращаясь, улетел в кусты. Шепот прекратился», 17.

• В первом опыте ощущения, которые это вызвало, были физически — необыкновенной легкости и воздушности; психически — удивительно острого восприятия смешного в самых простых и привычных предметах, 18.

• Окружающие его предметы принимали такое странное и причудливое выражение, становились сами по себе настолько невыразимо нелепыми и комичными, что это вызвало у него долгий приступ смеха. Галлюцинация исчезала так же постепенно, как и возникала, оставляя его охваченным мягкой приятной сонливостью, из которой он погрузился в глубокий освежающий сон, 18.

• Во втором опыте тот же тонкий нервный трепет (какой он испытывал в первом опыте) внезапно пронзил его. Но на этот раз он сопровождался жгучим ощущением в подложечной ямке и, вместо того чтобы постепенно нарастать, как здоровая сонливость, и, как прежде, растворять его в воздухе, явился с интенсивностью боли и, пульсируя, побежал по нервам к конечностям тела. Ему казалось, что он существует без формы на громадном пространстве. Все тело как будто расширилось, а свод черепа сделался шире небесного свода. Его ощущения представлялись ему в двойном виде: одном физическом и потому до некоторой степени осязаемом, а другом духовном, раскрывающемся в ряде блестящих метафор. Его физическое чувство существования сопровождалось образом взрывающегося метеора, не угасающего во тьме, а продолжающего из своего центра или ядра, соответствовавшего жгучей точке в подложечной ямке, выбрасывать беспрерывные вспышки света, которые, наконец, терялись в бесконечности пространства. Ум его был переполнен видениями, но все они завершались смешным, 18.

• Пока он находился под полнейшим действием лекарства, он совершенно сознавал, что сидит в башне гостиницы Антонио в Дамаске, знал, что принял гашиш и что странные, великолепные и смешные фантазии, овладевшие им, являются его действием, 18.

• Он сознавал два различных состояния бытия в один и тот же момент, и ни одно не противоречило другому. Наслаждение видениями было полным и абсолютным, не тревожимым ни малейшим сомнением в их реальности; в то время как в какой-то другой камере его мозга рассудок холодно наблюдал их и осыпал живейшими насмешками их фантастические черты, 18.

• Один ряд нервов трепетал блаженством богов, тогда как другой корчился от неугасимого смеха над этим самым блаженством. Его высочайшие экстазы не могли подавить и заставить замолчать тяжесть его насмешки, которая, в свою очередь, была бессильна помешать ему впадать в иные, еще более пышные нелепости. Через некоторое время видения стали еще более гротескными, но менее приятными; во всей нервной системе появилось болезненное напряжение. Он смеялся, пока глаза не переполнились слезами; каждая капля, упав, тотчас превращалась в большой каравай хлеба и падала на прилавок пекаря в базаре Дамаска. Чем больше он смеялся, тем быстрее сыпались караваи, пока вокруг пекаря не выросла такая груда, что едва можно было видеть верх его головы, 18.

• Свирепый и яростный жар распространялся из желудка по всему организму; рот и горло были тверды, как будто сделаны из латуни, а язык, как ему казалось, был куском ржавого железа. Хотя он схватил кувшин с водой и пил долго и жадно, нёбо и горло вовсе не сообщали ему, что он что-то выпил, 18. [110.]

• Около полуночи возбужденная кровь с шумом, подобным реву могучих вод, неслась по всему его телу. Она так бросалась в глаза, что он уже не мог видеть; так глухо била в уши и так колотилась о сердце, что он боялся, как бы ребра не поддались под ее ударами. Он рванул жилет, положил руку на это место и попытался сосчитать пульсации; но сердец было два: одно билось с частотой тысячи ударов в минуту, другое — медленным, тупым движением. Ему казалось, что горло наполнено до краев кровью и что потоки крови льются из его ушей. Когда видения закончились, возникло чувство страдания, более тяжелое, чем сама боль, 18.

• Горло было сухо, как черепок, а одеревеневший язык прилипал к нёбу, 18.

• Около 3 часов следующего утра, то есть несколько более чем через пять часов после приема гашиша, он впал в оцепенение. Весь следующий день и ночь он лежал в состоянии полного забвения, прерываемого лишь одним-единственным колеблющимся проблеском сознания, 18.

• Он поднялся, попытался одеться, выпил две чашки кофе и затем снова впал в то же мертвоподобное оцепенение, 18.

• Утром второго дня, после сна в тридцать часов, он снова проснулся к миру, совершенно прострационный, с расстроенной нервной системой и мозгом, затуманенным lingering-образами своих видений, 18.

• Во всем, что он ел, не было вкуса, во всем, что пил, — освежения, и требовалось мучительное усилие, чтобы понять, что ему говорят, и дать связный ответ, 18.

• После того как он выпил стакан очень кислого шербета, он тотчас почувствовал облегчение этих симптомов. Чары не были окончательно разрушены, и еще два-три дня он оставался подвержен частым непроизвольным приступам отсутствия мысли, 18.

• Главной галлюцинацией одного из его спутников было то, что он — локомотив, 18.

• Примерно через полтора часа после приема я ощутил тяжесть в голове, блуждание мыслей и опасение, что сейчас упаду в обморок. Затем я перешел в состояние полутранса, из которого внезапно пробудился сильно освеженным. Ощущение было такое, будто я выхожу из самого себя; у меня было два существа, и было два различных, хотя и одновременных, ряда мыслей. Передо мной проплывали образы; не фигуры сна, а те, что как будто играют перед закрытым глазом; и с этими образами странным образом смешивались звуки гитары, на которой играли в соседней комнате; звуки, казалось, сгущались вместе с фигурами на сетчатке и исчезали вместе с ними. Музыка этого жалкого исполнения была небесной и, казалось, исходила от полного оркестра, отражаясь в длинных горных залах. Эти фигуры и звуки опять соединялись с метафизическими размышлениями, которые, подобно звукам, тоже складывались в цепи мыслей, принимавшие форму перед моими глазами и переплетавшиеся с цветами и звуками. Я следовал ходу рассуждения; возникали новые пункты, и одновременно передо мной появлялась фигура, выбрасывающая соответствующие побеги, подобно цинковому дереву; а затем, когда движущиеся фигуры вновь появлялись или звуки достигали моего слуха, другие разряды фигур выступали отчетливо и танцевали друг сквозь друга. Рассуждения были длинными и сложными, и хотя впечатление, будто я их прошел, осталось, все усилия вспомнить их были тщетны. Следующая сцена была мною описана и тогда же записана. Полководец, командующий армией и сомневающийся, вступать ли ему в бой с неприятелем, посоветовался с оракулом. Оракул ответил: «Иди с судьбой Цезаря». Он дал сражение и был разбит. Его царь велел отсечь ему голову; но полководец обвинил оракула. Царь закричал: «Оракул не виноват; он не сказал тебе, что Цезарь — это ты. Ты дважды глупец: раз — что не понял его смысла, второй — что переоценил себя». Полководец ответил: «Тогда виноват тот, кто послал глупца командовать своими войсками». «Нет, — ответил царь, — ты не должен выворачивать одну фразу к своей выгоде, а другую — к моему ущербу». Эта сцена, казалось, проходила передо мной в области Карфагена, которая была мне совершенно знакома, хотя я никогда там не бывал. Полководец был абиссинцем; царь — белым человеком с черной бородой. В следующий раз, когда я это попробовал, единственным действием было то, что я лишился ночного сна (принято под вечер). В первый раз (принято утром) это дало мне двойную порцию сна; в обоих случаях это чрезвычайно усиливало мой аппетит. За этим не следовало никакого угнетения. В первый раз я принял это в половине пятого, а затем рюмку тминной настойки, чтобы ускорить действие. Я не чувствовал холода, тогда как люди, гулявшие со мной, укутанные в плащи, жаловались на него. Затем явилась неустойчивость походки; не такая, как у того, кто боится упасть, а как у того, кто старается удержаться, потому что мне казалось, будто в коленях у меня пружины, и я вспомнил рассказ о человеке с механической ногой, которая ушла вместе с ним. Я сел обедать в половине седьмого. Между мной и остальным обществом как будто было стекло, и дюйм или два промежутка отделяли меня от всего, к чему я прикасался. Что я ел и сколько, не имело значения; пища протекала через меня, как река. По столу словно проходил ветер, унося звуки, и я видел слова, кувыркающиеся одно через другое над водопадом.

• Их первыми ощущениями было сильнейшее изумление тем обстоятельством, что они обнаружили себя уже не хозяевами собственных поступков, оставаясь при этом ясными свидетелями всех этих поступков, какими бы глупыми они ни были. Здесь резко проявляется различие между алкогольным опьянением и опьянением от гашиша. Они видели себя совершающими самые гротескные нелепости: прыгающими, отбивающими такт в пустоту, двигающими руками, будто от электрических ударов, пишущими смешные слова и т. п., — не имея никакой возможности удержаться от таких выходок; но при этом как бы стоя отдельно от них, словно это были лишь предметы наблюдения, демонстрируемые другими людьми, а не ими самими. Сначала у них было чувство и видимость притворного состояния возбуждения, которого они на деле не испытывали, причем притворство было столь неуверенным и неловким, что всякий, наблюдавший его, долго считал бы его нереальным. Тем не менее это непреодолимая склонность, 39. [120.]

• В один момент интеллект затуманен и теряется в забвении прошлого; затем он возвращается ясным и на мгновение способен вынести суждение и осудить поступки, которые только что одобрял, но лишь для того, чтобы вновь быть поглощенным тем состоянием автоматической глупости, которое столь своеобразно для гашишного опьянения. В промежутках путаницы или тьмы ясные моменты обладают поистине удивительной силой и объемом понимания, так что в несколько секунд может быть заново составлена и обозрена самая отчетливая и точная картина целого отрезка жизни, доходящего до сорока лет. Переход от мрака к ясности подобен морской волне: за светлой волной следует темная нависающая волна, на которой ум терпит крушение и уносится с печальным чувством плавания к забвению и исчезновению, чтобы мгновенно быть пробужденным новым проходом над ним волны жизни и света. Темные волны гонятся одна за другой, пока продолжаются, и ум, не в силах продолжать свои мысли и действия, но сгибающийся под последовательным рядом впечатлений, воспринимает кратчайший промежуток времени как вечность, 39.

• Кажущаяся необычайная медленность времени так странно поражала наблюдателей и делала их такими нетерпеливыми к задержке, что они постоянно возвращались к своим часам и с каким-то трепетом замечали, как минуты превращаются в эпохи. Вместе с этой кажущейся бесконечной длиной времени возникала своего рода забывчивость, вследствие которой акт ума, совершившийся незадолго до того, или впечатление, полученное некоторое время назад, как бы забывались; но через несколько кратких мгновений они возвращались или являлись как будто впервые и таким образом почти необъяснимо повторялись и нередко вновь воспроизводили те впечатления, которые снова внушали, 39.

• У наблюдателей, столь различных обычно по общему характеру и темпераменту, была замечена общая уступчивость и отсутствие обидчивости, чрезвычайно поразительные. Так, один из них нанес другому, с которым был лишь слегка знаком, ряд сильных ударов по спине, говоря, что сам он ничего не чувствует от гашиша, и спрашивая, чувствует ли тот удары. Со своей стороны, получавший удары принимал их добродушно, не жалуясь и, по-видимому, действительно не склонный жаловаться. Далее, один из них, сидевший за письмом, позволил нанести себе два резких удара, пощечины, и выхватить у него перо из рук, не выражая ни боли, ни даже досады. Упреки друг другу за прием препарата не высказывались; но каждый, все время смеясь, часто пытался в ясные промежутки вызвать у себя рвоту. Настроение было столь добродушным, что каждый взаимно отказывался от собственной воли и повиновался другому; вся тройка радостно соглашалась на все, что только приходило им в голову, поскольку это отвлекало их от мысли об опасности, и вполне совпадала в частностях относительно испытываемых ощущений, 39.

• Его охватила меланхолия, из которой он мог выйти только подражая движениям и глупостям остальных. Затем у него появилось сильное желание смеяться, но он удерживал себя от явного действия лекарства, уходя за спины своих товарищей. Внезапно он заметил изменение своих умственных способностей, которые казались уже менее послушными его воле, и, чувствуя, что ему станет хуже, начал записывать свои мысли о происходящем. Едва он начал, как ему показалось более важным записывать глупости, произносимые одним из его спутников. Вскоре он, однако, почувствовал себя не в состоянии продолжать, и руки его с трудом выводили бесформенные знаки. Затем, занявшись замыслом, который писаке мог бы показаться делом сумасшедшего, он с большим трудом написал короткое оправдание своего поведения на миланском наречии. Затем он стал ощущать приятный ступор; голова, казалось, расширялась, но без напряжения, мягко, мягко! Он владел своими чувствами и умом, но всякое занятие утомляло его. Он пассивно участвовал в происходящем вокруг и, не умея дать ни отчета, ни объяснения этому, мог смеяться над всем и вся, 39.

• Примерно через четверть часа появилась слабость всего тела, ноги не держали его, руки стали тяжелыми, и его охватило нечто вроде обморочного состояния, похожего на то, которое иногда следует за кровопотерей. Он был вынужден броситься на софу; конечности одеревенели, чувствительность исчезла полностью, наступило каталептическое состояние, и он оставался в нем долгое время. Постепенно чувства частично вернулись, так что он смог понимать и удерживать некоторые указания, данные ему, но затем снова становился бесчувственным, и когда его уложили в постель, очень горячая грелка, поставленная к его ногам, которые были очень холодны, не произвела никакого впечатления. Постепенно бесчувственность, или анестезия, охватывавшая все тело, ослабла в левой половине тела, но оставалась полной в правой. Сознание, которое никогда полностью не покидало его, кроме нескольких кратких мгновений, понемногу возвратилось к естественному состоянию, так что он мог вспомнить случившееся и размышлять о своем состоянии. Затем анестезия снова распространилась по всему телу, и к ней присоединилось автоматоподобное быстрое движение рук: одна рука была прижата к груди и активно растирала спину ладонью другой руки; голова также болела, и было ощущение слабости. Анестезия постепенно уменьшалась, но чувствительность возвращалась не везде и не равномерно, с частыми рецидивами. Попеременно правая рука или нога, или правая половина лица, а затем все эти части вместе казались окаменевшими, так что он не мог ими двигать, а затем это отпускало. Со временем эти явления все чаще повторялись в голове и лице, причем перемена происходила достаточно быстро, чтобы вызывать сильную боль; когда внезапно вся масса мозга, за исключением небольшой части, как ему казалось, превратилась в мрамор и приобрела все свойства такой замены; правый глаз долго сохранял ощущение мраморной твердости. Эти симптомы, то исчезая, то возвращаясь, продолжались более тридцати шести часов. Между тем ум не оставался бездеятельным, но в моменты возвращающегося сознания присутствовал как зритель; идеи следовали одна за другой с такой быстротой, что короткий промежуток времени казался очень долгим. Эти идеи, хотя чаще и были разбросаны, временами имели тесную и длительную связь; так, каждого человека, который когда-либо помогал ему, он как будто видел в течение многих и многих лет совершающим все те долгие и разнообразные ряды действий, которые в действительности могли бы быть совершены за такой период, так что он был убежден, будто все эти годы действительно прошли. У него была также своего рода галлюцинация, в которой ему казалось, что он перенесен в место, причудливо сделанное из меди; это, по его мнению, был вестибюль рая Магомета, и ему был запрещен вход туда. Выходя, он обнаруживал себя запущенным в пространство и вынужденным с огромной быстротой описывать обширную орбиту в мрачном, тягостном, стесненном круге. Это мучительное ощущение длилось долго и было одним из самых неприятных в опыте, 39.

• Был жертвой крайней болтливости и подвижности идей; постоянно был занят тревожными впечатлениями о судьбе своих спутников, за которых боялся, что доза гашиша была чрезмерной и могла оказаться даже ядовитой.

• Примерно через шесть часов после приема лекарства его охватили своего рода судорожные жестикуляторные движения рук и ног, и постепенно симптомы приняли вид тех, что характерны для гидрофобии. При виде ярких предметов, при ощущении каждого резкого дуновения воздуха или при приближении кого-либо у него возникали вспышки страха; но эти проявления были лишь мгновенными, и затем он уже не обращал внимания на то, что прежде вызывало их. Он просил воды и хватал чашку дрожащей, судорожной рукой, но подносил ее к губам только для того, чтобы оттолкнуть, не выпив, будучи не в состоянии даже с величайшим усилием проглотить хоть один глоток. Затем возникло чувство беспокойства, как будто от сухости в горле, или, скорее, ощущение, что язык и горло покрыты сухим мягким телом. Настоятельное желание, чтобы его держали, направляли и вообще о нем заботились, при невольном чувстве, что если такой защиты не будет, то он встанет с постели (в которой к этому времени уже лежал), чтобы совершить какую-нибудь глупость. Ощущение давления в затылке перед появлением судорожных движений, которое переходило в неприятное чувство жара, затем холода, вследствие чего его руки автоматически тянулись к этому месту и как будто с трудом отрывались от него. Было также ощущение судороги в икроножных мышцах, делавшее движение ног невозможным, или заставлявшее их вытягиваться, или внезапно подпрыгивать, 39.

• Через четыре с половиной часа после приема я сидел с семьей, играя на гитаре, когда одна из мелодий, довольно торжественная, вдруг показалась мне более мелодичной; она постепенно возрастала в величии такт за тактом, проникая глубоко в мою душу, пока я не был всецело поглощен ею. Слова исчезли, а я все еще продолжал аккомпанемент; мой ум нес мелодию, и все окружающие предметы поблекли; я жил целиком в музыке; и глубокое, сдержанное, радостное чувство, какого я никогда прежде не испытывал, наполнило все мое существо. Наконец я несколько пришел в себя, обратился к остальным, заметил, как это прекрасно, и спросил, не думают ли они так же. Они очень удивились вопросу и сказали, что в этой вещи очень мало достоинств. Теперь удивился уже я и стал доказывать ее достоинства, предлагая сыграть ее снова. В этот момент в моем теле началось странное ползучее ощущение; оно распространилось на конечности, вниз по рукам, до кончиков пальцев и вверх, в мозг; двигалось медленно, но было столь мощным, что я был совершенно поражен. Я немного испугался этого ощущения, но тотчас слово «гашиш» мелькнуло у меня в уме. Ах! вот оно что, вот чародей, заставивший мою музыку звучать так сладостно. Я был рад убедиться, что средство не подвело; я успокоился; это, несомненно, было законное действие лекарства. Все это было очень приятно, однако сам трепет был тем, чего я не ожидал, и когда за одним быстро следовал другой и еще другой, я начал желать, чтобы последняя доза оказалась столь же бездейственной, как первая. Я стал раздумывать, что лучше сделать. Не мог решить, сидеть ли спокойно или идти к себе в комнату. Пытался играть, но какое-то кажущееся кипение в воздухе мешало видеть ноты; трепеты с каждой минутой усиливались, и я решил, что лучше покинуть комнату, чтобы не сделать какой-нибудь глупости. Я резко встал и с гитарой в одной руке и пюпитром в другой выступил, намереваясь спуститься вниз. Едва я начал двигаться, как трепеты усилились; все сильнее и сильнее они приходили, все теснее и теснее следовали один за другим, пока один не прекращался лишь затем, чтобы почти подавляющий трепет возвестил о рождении другого. Спускаясь по лестнице, мой ум то и дело блуждал по разным предметам и вещам, и когда я возвращал мысли к тому, что было непосредственно передо мной, я удивлялся, обнаруживая, что все еще спускаюсь по лестнице. Затем меня охватило чувство страшной неопределенности: «Дойду ли я когда-нибудь донизу?» Я сомневался, что дойду, хотя рассудок говорил мне, что я иду правильно; и я продолжал. Я благополучно убрал гитару, и это успокоило меня. Я говорю «успокоило», потому что начал уже сомневаться в существовании окружающих вещей; но я рассудил, что сумел найти футляр для гитары, следовательно, некоторые вещи должны существовать, и поскольку одну вещь я увидел верно, вероятно, существуют и все. И все же я не был уверен, сохраняю ли контроль над своими способностями и движениями; однако интуитивная уверенность заставляла меня полагаться на них, и я решил спокойно подняться наверх к себе в комнату; я поднимался очень спокойно; в самом деле, мне казалось, что я не касаюсь ступеней; я ступал по воздуху, как пловец ступает по воде; ноги приближались к ступеням, но не ударялись о них. Я добрался до своей комнаты, но что делать теперь? Это не улучшало моего состояния. Я решил лечь, пока трепеты не пройдут, а это, как я думал, случится очень скоро, и тогда, как я ожидал, последуют другие эффекты. Я бросился на постель, но тотчас же снова вскочил на ноги, потому что едва я лег, как подумал, что лекарство иногда вызывает каталепсию; нет, я не должен ложиться; я должен силой воли удерживать душу в теле, иначе она, может быть, никогда не вернется, и я чувствовал, что она пытается улететь. Так как экстракт был сильным и столь малое количество произвело столь большой эффект, я боялся, что принял слишком большую дозу, и испугался, как бы это не сыграло со мной злую шутку. Трепеты теперь стали непрерывными, начало каждого узнавалось лишь по увеличению их силы; сердце и вены начали сильно пульсировать, кровь стала приливать к голове, и я испугался апоплексии. Язык покрылся слюной, и мне казалось, что тело мое растворяется в жидкости. Я сплюнул в окно. Позднее мне показалось глупым, что я сделал это, так как я мог выпрыгнуть из окна; я был уверен, что не обладаю полным владычеством над своими способностями. Неопределенность вещей теперь усилилась, хотя вся сила моего рассудка, по-видимому, оставалась неповрежденной. Я не мог убедить себя, что мебель в комнате имеет какое-либо иное, кроме идеального, существование; это чувство было столь тягостным, что я решил искать остальных членов семьи. Но как мне добраться до них? Я был в другой сфере; я совершил путешествие в мир, предметы которого не мог сделать реальными, в неопределенный мир, путей которого не знал. Маленький мой мир был окружен атмосферой, сквозь которую я не мог пройти; прорваться через открытую дверь казалось столь же невозможным, как пролететь эфирные области к горнему престолу. Здесь был мой пост; здесь я должен был остаться. Меня охватило чувство одиночества. Я должен был найти остальных домашних. Я швырнул свое тело через кажущийся непроницаемым, хотя и невидимый, барьер. Вперед, вперед я шел, проталкиваясь сквозь сопротивляющуюся атмосферу или оболочку, порожденную моим состоянием. Я не знаю, как выразить чувство этого существования; среди природных вещей нет типа, с которым бы я мог его сравнить; это, казалось, был эфирный флюид, не столь плотный, как вода, и не столь разреженный, как воздух, однако он сопротивлялся, и я силой воли преодолевал его шаг за шагом. Здесь я заметил, что две части моего существа действуют раздельно; моя воля, или духовное существование, была отделена от телесного существования и подгоняла его вперед, толкала его и пользовалась им, как мастер пользуется инструментом; она гнала мое тело вперед, словно торжествуя в своем превосходстве. Не могу сказать, были ли мои чувства в то время более угнетенными или более окрыленными; ибо хотя ум мой был угнетен видом предметов на моем пути и страхом повредить себе действием лекарства, душа моя ликовала, словно в более сродной ей атмосфере, радуясь своему частичному освобождению. Наконец я достиг искомой комнаты; с тех пор, как я был там в последний раз, по-видимому, прошло так много времени, что я не ожидал увидеть семью на месте; вести какой-либо счет времени для меня было невозможно, но мне казалось, будто я отсутствовал очень долго, и я ожидал застать комнату пустой; столь уверен я был в этом, что удивился, увидев их сидящими так, как я их оставил. Когда я увидел их, на одно мгновение подумал, что они действительно там, но лишь на одно мгновение; тотчас же они приняли тот же нереальный вид, какой имели и прочие вещи. Я решил ничего не говорить другим о том, что принял лекарство, чтобы не испугать их, хотя и говорил им прежде о своем намерении принять его. Я не сомневался, что могу владеть своим языком, но вещи вокруг казались такими нереальными, и они были так молчаливы, что я не мог удержаться; я должен был заговорить с ними и увидеть, действительно ли они здесь; но что сказать? Я рылся в своем мозгу в поисках вопроса, но не мог придумать ничего, кроме «гашиш». Об этом говорить я не хотел, но ничего другого не приходило в голову; нужно было что-нибудь сказать, потому что я уже не мог выносить этого чувства. Затем рассудок подсказал мне, что будет лучше, если они узнают, что я принял лекарство, так как тогда поймут, как обращаться со мной, если возникнут опасные симптомы, и я раскрыл рот и сказал: «Я принял гашиш». Мой голос показался мне странным; как будто говорил другой человек; я оглянулся; мои слова не произвели никакого впечатления на окружающих; неужели они могут сидеть молча? Мне казалось, что они все должны были бы вскочить, настолько самоубийственным представлялось мне принять это средство. «Я забыл, — подумал я, — они не знают природы этого лекарства». Я объяснил им, что это то самое средство, о котором я незадолго до того говорил им; рассказал о его действиях; о том, как все, даже они сами, кажутся нереальными; что я не уверен даже в том, нахожусь ли в комнате вместе с ними; все они подняли глаза, улыбнулись и снова приняли прежние позы, не сказав ни слова. Это было мучительно; неужели это только призраки моих друзей, которых я сам вызвал? «Говорите со мной, — закричал я, — говорите со мной, иначе я сойду с ума. Мне кажется, что я вижу вас здесь; мне кажется, что я нахожусь в комнате с вами, и все же все выглядит так неопределенно, что я не могу убедить себя, что это так. Говорите со мной, чтобы я мог быть уверен, что по крайней мере не обманываюсь в этом». Кто-то ответил мне; я слышал голос, он казался знакомым, но говорил призрак; все по-прежнему было нереально; я сам был нереален, даже мой голос не казался мне моим. Я пытался успокоить себя разговором с ними. Я видел, что они не знают, что я чувствую. Теперь мною овладело непреодолимое желание заставить их узнать, что я чувствую; я чувствовал, что это невозможно; теперь у них не было со мной сочувствия. Я был один; ни одно земное существо не могло мне посочувствовать; я видел невозможность заставить их понять меня, и все же должен был попытаться; я рассказал им все свои ощущения; им, казалось, думалось, что это только воображение и что я лишь пользуюсь символами, чтобы выразить их; мои чувства были задеты, и я чуть не заплакал; мне казалось, будто они сомневаются в моем слове. Теперь я начал обдумывать свои прошлые действия в этом состоянии; мне это казалось сном; я не мог поверить, что был наверху или даже выходил из комнаты; нет, я заснул с гитарой в руке и видел во сне, что ходил наверх. Я поискал гитару; ее не было; значит, я, конечно, убрал ее, или же все еще сплю; быть может, я лег ночью и все это время видел сон, проделав во сне целый рабочий день. Я убедился, что так и есть, но тут же подумал о гашише, и это рассеяло иллюзию; затем спросил, как долго отсутствовал из комнаты; мне ответили: «Около пяти минут»; мне же это казалось многими часами. Я спросил, как выгляжу; мне сказали: «бледный, с полузакрытыми и тусклыми глазами, а руки холодные и липкие». Теперь я почувствовал, как смолистое вещество выступает из каждой поры моего тела; оно выстилало рот и горло, создавая сильную жажду. Я взял стакан воды и выпил; она казалась непрерывной струей и текла вниз по горлу под собственной тяжестью, без моей помощи. Я испугался пить еще; как только перестал пить, мне показалось, что вода собралась в один комок и прошла вниз по горлу внутри собственной атмосферы, не касаясь ни одной стороны. Так все после совершения действия казалось иным, чем в момент его совершения. Иногда я делал замечание, которое считал чрезвычайно важным, и произносил его с большим внушением, чтобы оно не пропало; тотчас же оно представлялось мне принадлежащим другому, и я вынужден был улыбаться этому глупцу за такую смешную реплику. В одно время я почувствовал побуждение сделать известными все свои мысли. Я обдумывал что-нибудь, переваривал это в уме, а затем с важным видом сообщал окружающим примерно следующее: я думал о своей жажде и ощущениях вместе и вдруг воскликнул: «Это лекарство действует очень странно; оно действует на жидкости моего тела; оно разлагает мою кровь, выделяя эквиваленты воды, причем кислород выделяется на + полюсах, водород — на - полюсах, а электричество, образующееся при этом разложении, а также при соединении этих газов, когда они выходят через поры в виде пота, действует на мои нервы и вызывает это странное чувство; мой желудок — батарея, гашиш — кислота, а нервы — проводники». Мой язык, казалось, повиновался моей воле, и то, что, по моему мнению, лучше было бы оставить несказанным, я вообще мог удержать при себе. Однако мои представления о приличии временами сильно отличались от тех, что были в естественном состоянии. После того как я ходил по комнате (что делал постоянно, чтобы увериться, что еще могу двигаться), я внезапно остановился и, обратившись к сестре, сообщил ей то, что считал великим открытием, облеченным в избраннейший язык, какой только допускает английская речь: «Этот гашиш, — сказал я, — действует на мочевые железы, и я чувствую, что если бы мог помочиться, то почувствовал бы себя лучше». Это было принято не с тем благоговением, с каким следовало, что вызвало с моей стороны лекцию о приличии, к большому развлечению остальных. Затем я начал цензуру собственного поведения. Я стал замечать свою походку и речь, то спрашивая, не похож ли я на мистера C., человека важного; то на мистера F., нервного субъекта; то опять — не веду ли себя как мистер C., сумасшедший, при этом замечая, что, по моему мнению, последний, вероятно, принимал гашиш. Теперь другие встревожились моими странными действиями и достали для меня рвотное. Я рассмеялся им и сказал, что это бесполезно, потому что лекарство я принял рано утром. Затем принесли смесь эфира, камфоры и т. п.; я сказал, что от этого будет только хуже; впрочем, по их настоянию я принял ее. На некоторое время это повергло меня в ужасную агонию, не устранив странных ощущений, а когда первое действие прошло, оставило меня в крайней меланхолии. Я оставил надежду вернуться к своему нормальному состоянию ума. Я попросил послать за врачом за противоядием, удовлетворившись их ответом, что они сделают это, если мне станет хуже. Я обратил свои мысли к тому, что скажет врач. «Что, — сказал я, — если врач скажет, что я никогда не выздоровею; минуты кажутся годами, какая же вечность безумия тогда будет передо мной; знать, что мне придется в конце концов умереть в безумии, как это ужасно!» Я не мог вынести этой мысли. По совету других я пошел в гостиную, так как они думали, что там будет веселее. Когда стемнело, мне стало еще более меланхолично. Я сказал, что если Бог не пожелает, чтобы противоядие подействовало, то оно не подействует, а если пожелает, то подействует; так не лучше ли нам сразу обратиться к Богу, а не искать противоядия. «Нет пользы, — сказал я, — мне самому молиться, так как я не могу понять, говорю ли я вообще или нет; к тому же Бог не услышит молитвы сумасшедшего; вы в здравом уме, пусть один из вас помолится за меня». Мы опустились на колени, но молитва была не о том, о чем следовало, и я с отвращением обратил мысли к другим предметам и говорил о другом до самого ужина. Когда я вошел в комнату, свет упал прямо на меня. Как прекрасен показался этот свет; все мои меланхолические чувства тотчас исчезли; я почувствовал, как темная тень снята с моей души, и все внутри наполнилось светом. Свет проникал сквозь мое тело. Я казался себе прозрачным; я почти мог заглянуть в собственное тело и видеть различные его органы, которые, как мне казалось, отражали со своей поверхности спокойное сияние, наполнявшее всю мою душу. Повернувшись, чтобы поесть, я подумал, что все содержит в себе нечто вредное. Я не мог есть мясо, потому что на нем был хлорид натрия, и не мог есть хлеб, потому что масло было слишком сильным стимулятором. Однако, будучи уговорен, я съел кусок мяса; чтобы сделать это, мне пришлось вызвать в памяти различные процессы и modus operandi «питания». «Сначала, — рассуждал я, — вещество кладут в рот и, двигая нижней челюстью вверх и вниз и смешивая его со слюной движением языка, пережевывают». Это было легко выполнено. Слюна, казалось, имела руки и ноги, и я чувствовал, как она карабкается сквозь мясо, но когда оно было тщательно разжевано, я не мог вспомнить, вернее, не мог отнести ко времени тот момент, когда положил мясо в рот; жевание, казалось, уже некоторое время было моим обычным занятием. Теперь следовало проглотить; здесь была большая трудность. Челюстями я мог двигать по своей воле, но овладеть мышцами горла совершенно не удавалось. Наконец я сделал своего рода компромисс. «Они отбрасывают пищевой ком назад на язык, прижимают язык к нёбу, ком соскальзывает назад, раздражает мышцы глотки — и он идет вниз». Я попробовал это; получилось великолепно, и я похвалил себя за хорошее командование. После ужина ко мне зашел друг; я решил силой воли сохранять разумность, пока он будет у меня, и обнаружил, что могу это сделать. В это время до меня дошло седативное средство, которое вы прислали; я принял его, а затем пошел к фортепиано и играл, пока трепеты не прошли. Я вполне владел пальцами, кроме тех случаев, когда пытался варьировать хорошо знакомую пьесу; тогда я не мог играть ничего, кроме правильных нот самой пьесы, так как пальцы притягивались к клавишам либо силой привычки, либо направлением мелодии. Полное действие лекарства не прошло в течение недели, и даже на следующей неделе я сильно вызывал трепеты, принимая горячие стимулирующие напитки, хотя они длились лишь несколько секунд и не вызывали галлюцинаций, .

• Удар, словно некая невообразимая жизненная сила, без предупреждения пронзает все мое тело, скачком достигая кончиков пальцев, пронзая мозг, потрясая меня так, что я почти вскакиваю со стула, 17.

• Нигде нет боли, ни одного покалывания ни в одном волокне, и все же облако невыразимой странности опускается на меня и непроницаемо отделяет меня от всего естественного и привычного. Любимые лица, давно знакомые мне, окружают меня, и все же они не со мной в моем одиночестве. Я вступил в ужасающе великую жизнь, которую они не могут разделить. Если бестелесные когда-либо возвращаются, чтобы витать над очагом, у которого прежде им было место, они смотрят на своих друзей так, как я тогда смотрел на своих. Близость места при бесконечной удаленности состояния, связь, не имевшая никакого возможного сочувствия к нуждам того часа откровения, одиночество, ничуть не менее полное от кажущегося товарищества, 17.

• Однако говорил не мой голос; быть может, тот, которым я когда-то говорил далеко, в другое время и в другом месте. Некоторое время я ничего не знал о происходящем вовне, а затем воспоминание о последнем сделанном замечании медленно и смутно возвращалось, как какая-нибудь черта сна возвращается спустя много дней, заставляя нас ломать голову, где же мы прежде сознавали ее, 17. [130.]

• Порывистый ветер весь вечер вздыхал в трубе; теперь это перешло в ровный гул огромного колеса, набирающего ход. Некоторое время этот гул, казалось, отдавался во всем пространстве. Я был оглушен им, поглощен им. Медленно вращение колеса остановилось, и его однообразный шум сменился раскатистым звучанием громадного соборного органа. Прилив и отлив его непостижимо торжественного тона наполнили меня скорбью, большей, чем человеческая. Я сострадал этой погребальной каденции, как дух сострадает духу. И затем, в полном убеждении, что все, что я слышу и чувствую, реально, я выглянул из своего одиночества, чтобы посмотреть, как действует музыка на моих друзей. Ах! мы и впрямь были в разных мирах. Ни малейшего следа понимания ни на одном лице, 17.

• Как автомат, я начал отвечать. Когда я вновь услышал чуждые и нереальные звуки собственного голоса, я убедился, что говорит кто-то другой и в другом мире. Я сидел и слушал; голос все продолжал говорить. Теперь я впервые испытал то громадное изменение меры времени, которое гашиш производит в достаточной степени. Первое слово ответа заняло срок, достаточный для действия целой драмы; последнее оставило меня в полном неведении о какой-либо точке достаточно далекой в прошлом, чтобы от нее можно было датировать начало фразы. Ее произнесение могло занять годы. Я уже не находился в той же жизни, которая держала меня, когда я услышал ее начало. И теперь вместе со временем расширилось и пространство. В доме моего друга одно определенное кресло всегда оставлялось для меня. Я сидел в нем на расстоянии едва трех футов от центрального стола, вокруг которого группировались члены семьи. Быстро это расстояние расширялось. Вся атмосфера казалась тягучей и бесконечно вытягивалась в огромные пространства, окружавшие меня со всех сторон. Мы были в громадном зале, противоположные концы которого занимали мои друзья и я. Потолок и стены скользящим движением уходили вверх, словно оживленные внезапной силой неудержимого роста. О! я не мог этого вынести. Скоро я останусь один посреди бесконечности пространства. И теперь с каждым мгновением усиливалось убеждение, что за мной наблюдают. Тогда я не знал, как узнал впоследствии, что подозрительность ко всем земным вещам и людям — характерная черта гашишного бреда, 17.

• Среди моей сложной галлюцинации я мог замечать, что обладаю двойным существованием. Одна часть меня без сопротивления неслась по пути этого ужасного опыта, другая сидела, глядя с высоты на своего двойника, наблюдая, рассуждая и спокойно взвешивая все явления. Это более спокойное существо страдало вместе с другим по сочувствию, но не теряло самообладания. Вскоре оно предупредило меня, что я должен идти домой, чтобы возрастающее действие гашиша не побудило меня к какому-нибудь поступку, который мог бы испугать моих друзей. Я признал силу этого замечания почти так, как если бы его сделал другой человек, и встал, чтобы проститься, 17.

• Я пошел к центральному столу. С каждым шагом расстояние увеличивалось. Я собирался с духом, как перед долгим пешим путешествием, 17.

• И все же огни, лица, мебель отступали. Наконец, почти бессознательно, я достиг их. Было бы утомительно пытаться передать представление о времени, которое заняло мое прощание, и, по крайней мере для умов, не прошедших через подобный опыт, такая попытка была бы столь же невозможной, сколь и утомительной. Наконец я оказался на улице. Вдали передо мной вид тянулся бесконечно. Это была не сходящаяся перспектива, ближайшие фонари которой, казалось, отделялись от меня целыми лигами. Мне предстояло пройти через беспощадную протяженность пространства. Душа, только что освобожденная и отправляющаяся в полет за дальнюю видимую звезду, не могла бы быть более подавлена новым пониманием возвышенности расстояния, чем я в этот момент. Торжественно я начал свое бесконечное путешествие, 17.

• Вскоре я шел в полной бессознательности ко всему окружающему. Я обитал в чудесном внутреннем мире. Я существовал попеременно в разных местах и состояниях бытия. То я вел свою гондолу по залитым луной лагунам Венеции. То Альпы громоздились одна над другой передо мной, и слава восходящего солнца вспыхивала пурпурным светом на высочайшей ледяной вершине. То в первобытной тишине неисследованного тропического леса я распускал свои перистые листья как гигантский папоротник и качался под пряными ветрами над рекой, волны которой одновременно посылали вверх облака музыки и благоухания. Моя душа превращалась в растительную сущность и трепетала странным, невообразимым экстазом. Дворец Аль-Гаруна не мог бы вернуть меня к человечности. Я не стану перечислять все превращения этой прогулки. То и дело я возвращался из своих грез в сознание, когда какой-нибудь хорошо знакомый дом как будто выпрыгивал на мой путь, потрясая меня. Весь путь домой представлял собой ряд таких пробуждений и новых погружений в абстракцию и бред, пока я не дошел до угла улицы, на которой жил, 17.

• Мои ощущения начали становиться ужасными не от какой-либо боли, которую я чувствовал, а от грандиозной тайны всего окружающего и внутреннего. Вследствие страшного обращения внутрь все операции жизненности, которые в обычном состоянии совершаются бессознательно, ярко вошли в мой опыт. Через каждую тончайшую телесную ткань и мельчайшую вену я мог проследить кровообращение по каждому дюйму его хода. Я знал, когда открывается и когда закрывается каждый клапан; каждое чувство было неестественно обострено; комната была полна великой славы. Биение моего сердца было столь отчетливо слышно, что я удивлялся, что те, кто сидел рядом, не замечают его. И вот теперь это сердце стало громадным фонтаном, струя которого с громкой вибрацией била вверх и, ударяясь о свод моего черепа, как о гигантский купол, с плеском и эхом падала обратно в свой резервуар. Удары становились все быстрее и быстрее, пока наконец я перестал слышать их и поток не превратился в одну непрерывно льющуюся волну, рев которой отдавался во всем моем теле. Я счел себя погибшим, поскольку рассудок, который все еще оставался неповрежденным над моими извращенными чувствами, заключал, что через несколько мгновений должна наступить конгестия и драма завершится моей смертью, 17.

• Но моя хватка за надежду еще не ослабела. Мне пришла мысль: не является ли эта быстрота кровообращения, в конце концов, мнимой? Я решил это выяснить. Войдя в свою комнату, я достал часы и положил руку на сердце. Само усилие, которое я сделал, чтобы удостовериться в действительности, постепенно возвращало восприятие к естественному состоянию. В напряженности наблюдения я начал замечать, что кровообращение не так быстро, как мне казалось. Из беспульсного потока оно постепенно стало восприниматься как поспешная последовательность сильных ударов, затем менее быстрых и менее сильных, пока, наконец, сравнив их с секундной стрелкой, я не обнаружил, что средняя частота составляет около 90 в минуту. Очень утешенный, я прекратил опыт. Почти мгновенно галлюцинация вернулась. Опять я боялся апоплексии, конгестии, кровоизлияния, множества безымянных смертей и рисовал себе картину, как меня назавтра найдут холодным и неподвижным те, чьи муки удвоятся от загадочности моего конца. Я убеждал себя; обмывал лоб; это не помогало. Оставалось одно средство: пойти к врачу, 17.

• С этим решением я вышел из комнаты и подошел к верхней площадке лестницы. Все домашние уже удалились на ночь, и газ в нижнем холле был погашен. Я посмотрел вниз по лестнице: глубина была бездонна; чтобы достичь дна, требовалось путешествие лет! Тусклый свет неба пробивался сквозь узкие стекла по сторонам входной двери и казался демонической лампой посреди темной бездны. Я никогда не смогу спуститься! В отчаянии я сел на верхнюю ступеньку. Внезапно мной овладела возвышенная мысль. Это надо испытать. Я начал спуск, утомительно, утомительно вниз через мое лигообразное, годообразное путешествие. Записывать впечатления этого пути значило бы повторять сказанное мною о времени при действии гашиша. То останавливаясь отдохнуть, как путник, который заходит в придорожную гостиницу, то снова спускаясь сквозь одинокую темноту, я понемногу дошел до конца и вышел на улицу, 17.

• Добравшись до крыльца дома врача, я позвонил, но тотчас же забыл, кого мне надо спросить. Неудивительно: я стоял на ступенях дворца в Милане — нет (и я рассмеялся над своей ошибкой), я был на лестнице Лондонского Тауэра. Так я, по крайней мере, не должен был бы затрудняться из-за незнания итальянского. Но кого же спрашивать? Этот вопрос вернул меня к действительным обстоятельствам места, но не подсказал требуемого ответа. Кого мне спросить? Я начал расставлять самые хитрые ловушки из гипотез, чтобы поймать решение этой трудности. Я смотрел на окружающие дома; о ком я привык думать как о живущем рядом с ними? Это не помогало. Чья дочь еще вчера ходила в школу из этого дома? Ее имя было Юлия — Julia — и я перебирал все сочетания этого имени от Julia Domna до Giulia Grisi. Ах! теперь я понял, Julia H.; а ее отец, естественно, носит ту же фамилию. Во время этого умственного рытья я звонил в колокольчик добрых полдюжины раз, под впечатлением, что меня задерживают на маленькую вечность. Когда слуга открыл дверь, он задыхался, будто бежал изо всех сил, 17.

• Мой голос, казалось, раскатывался, как гром, по всем углам здания; я испугался шума, который произвел. Впоследствии я узнал, что это впечатление — лишь одно из многих, обусловленных чрезвычайной чувствительностью sensorium под действием гашиша. Однажды, попросив друга остановить меня, если я буду говорить громко или неумеренно в состоянии fantasia, среди людей, от которых хотел скрыть свое состояние, я застал себя поющим и кричащим от самого экстаза и упрекнул его за пренебрежение дружеской обязанностью. Я не мог поверить ему, когда он уверял меня, что я не произнес ни единого слышимого слова. Интенсивность внутреннего движения воздействовала на внешнее через внутреннее ухо, 17. [140.]

• В комнате царила полная тишина, и была бы полная темнота, если бы не маленькая лампа, которую я держал в руке, чтобы осветить приготовление порошка, когда его принесут. И теперь еще более возвышенная тайна начала окутывать меня. Я стоял в отдаленной комнате на вершине колоссального здания, а вся громада подо мной неуклонно росла в воздух. Выше высочайшего шпиля вавилонского храма Бела, выше Арарата — все выше и выше, навсегда в одинокий купол бесконечной вселенной Бога мы возносились без остановки. Годы летели; я слышал музыкальный шелест их крыльев в бездне вокруг, и от цикла к циклу, от жизни к жизни я мчался, пылинка в вечности и пространстве. Внезапно выйдя из орбиты своих переселений, я вновь оказался у изножья постели врача и был потрясен тем, что мы оба не изменились при безмерном течении времени, 17.

• Мне пришла мысль сравнить свое время со временем других людей. Я посмотрел на часы, увидел, что минутная стрелка стоит на четверти после одиннадцати, и, убрав их в карман, предался своим размышлениям, 17.

• Вскоре я увидел себя гномом, заключенным самым странным чародеем, роль которого я отвел стоявшему передо мной врачу, в пещерах Домданиэля, «под корнями океана». Здесь, до распада всего сущего, я был обречен держать лампу, освещавшую ту бездонную тьму, в то время как мое сердце, подобно гигантским часам, торжественно отсчитывало оставшиеся годы времени. Затем, когда эта галлюцинация исчезла, я услышал в ночной тишине снаружи звук чудесно вздымающегося моря. Его волны, в величавой каденции, катились вперед, пока не смачивали основания здания; они ударяли в них с силой, заставлявшей дрожать верхний камень, а затем отступали с шипением и глухим рокотом в широкое лоно, из которого поднялись. Потом по улице прошла вооруженная рать размеренным шагом. Тяжелый топот ног и скрежет медных колец их панцирей одни нарушали тишину, ибо среди них не было ни речи, ни музыки, как в батальоне мертвецов. Это шло войско веков в вечность. Божественная возвышенность поглотила мою душу. Я был подавлен в бездонной пропасти времени, но опирался на Бога и был бессмертен среди всех перемен, 17.

• И вот теперь, в другой жизни, я вспомнил, что некогда, далеко в циклах, смотрел на часы, чтобы измерить время, через которое прохожу. Меня охватил порыв взглянуть снова. Минутная стрелка стояла на полпути между пятнадцатой и шестнадцатой минутой после одиннадцати. Часы, должно быть, остановились; я поднес их к уху; нет, они все еще шли. Я прошел всю эту неизмеримую цепь сновидений за тридцать секунд. «Боже мой! — вскричал я. — Я в вечности». Перед этим первым возвышенным откровением собственной меры времени души и ее способности к бесконечной жизни я стоял, дрожа в бездыханном благоговении. До самой смерти этот миг откровения будет стоять в ясном рельефе среди всего прочего моего существования. Я и теперь храню его в неповрежденной памяти как одну из невыразимых святынь моего бытия. Годы всей моей будущей земной жизни никогда не будут столь длинны, как те тридцать секунд, 17.

• В ту же минуту, как я закрыл глаза, передо мной разразилось видение небесной славы. Я стоял на берегу прозрачного безбрежного озера, через которое, казалось, только что был перенесен. Неподалеку вверх по берегу храм, созданный по образцу Парфенона, возносил свои безупречные сверкающие алебастровые колонны в розовый воздух, как Парфенон, но превосходя его настолько, насколько богоподобный идеал архитектуры должен превосходить этот идеал, осуществленный человеком. Безупречный в чистоте своей белизны, безукоризненный в непрерывной симметрии каждой линии и каждого угла, фронтон его был окутан благоухающими облаками, оттенки которых затмевали радугу. Это было творение неземного строителя, и моя душа стояла перед ним в экстазе. Сложенные двери его сияли славой множества стеклянных глаз, вделанных по всему мрамору по углам ромбических фигур от пола портика до самого верхнего молдинга. Один из этих глаз был золотым, как полуденное солнце, другой изумрудным, третий сапфировым, и так далее по всей гамме оттенков; все они были расположены в таких сочетаниях, что образовывали самые изысканные гармонии, и вращались на своих осях с быстротой мысли. Уже в одном вестибюле храма я мог бы сидеть и вечно упиваться экстазом; но вот я еще более блаженен. На беззвучных петлях двери распахиваются, и я вхожу. Мне не казалось, что я внутри храма. Я так же ясно видел себя на открытом воздухе, как если бы вовсе не проходил через порог, потому что куда бы я ни посмотрел, не было ни стен, ни крыши, ни пола. Атмосфера бездонного и душу насыщающего покоя окружала и пронизывала меня. Я стоял на берегу хрустального потока, воды которого, скользя, издавали ноты музыки, звеневшие в слухе, как звуки тончайшего стеклянного колокольчика. То же впечатление, которое производят такие звуки, — музыки, утонченной до своей последней эфирной сущности и доносимой издалека, — характеризовало каждую рябь этих прозрачных волн. Пологие берега потока были покрыты роскошной бархатистой подушкой трав и мхов, столь живо-зеленых, что глаз и душа одновременно находили в них покой и вбирали мир. Сквозь эту амарантовую зелень тянулись узловатые фантастические корни гигантских ливанских кедров, от чьих первобытных стволов над моей головой расходились большие ветви, и, переплетаясь, они ткали крышу непроницаемой тени; и, блуждая по тихим аллеям под этими величавыми древесными арками, шествовали славные барды, чьи снежные бороды спадали на грудь под лицами неизреченной благости и благородства. Все они были одеты в струящиеся одежды, подобно первосвященникам Божиим, и каждый держал в руке лиру неземной работы. Вскоре один из них останавливается посреди тенистой дорожки, обнажает правую руку и начинает прелюдию. Пока его небесные струны дрожат, поднимаясь к своей возвышенной полноте, другой касается своих струн, и теперь они сливаются в моем восхищенном слухе в такой симфонии, какой нигде больше не слышали и какой я уже никогда не услышу вне Великого Присутствия. Еще мгновение — и трое играют в гармонии; теперь четвертый присоединяет восторг своей музыки к их музыке, и в полноте этого аккорда моя душа поглощается. Я не могу вынести большего. Но да, я поддержан, ибо внезапно весь сонм разражается хором, на крыльях которого я поднимаюсь за пределы разорванных стен чувств, и музыка и дух трепещут в непосредственном общении. Навсегда избавленная от посредства пульсирующего воздуха и вибрирующего нерва, моя душа расширяется с наплывом этой запредельной гармонии и истолковывает из нее arcana такого смысла, который слова никогда не смогут передать. Я рожден высоко на славе звука. Я плыву в экстазе среди огненного хора серафимов. Но когда, тая в очищении этого возвышенного экстаза, я почти вхожу в единство с самим Божеством, одна за другой эти звучащие лиры стихают, и когда последний трепет умирает в безмерном эфире, невидимые руки, быстрые как молния, уносят меня далеко в глубину и ставят перед другим порталом. Его створки, как и первые, из безупречного мрамора, но без инкрустации вращающимися глазами пылающих красок, .

• Я сделаю отступление, чтобы ввести два закона действия гашиша, которые, как поясняющие, заслуживают здесь места. Во-первых: после завершения какой-либо одной fantasia почти неизменно следует перенос действия на иную сцену, совершенно отличную по окружению. В этом переходе общий характер эмоции может оставаться неизменным. Я могу быть счастлив в Раю и счастлив у истоков Нила, но редко — и в Раю, и на Ниле — дважды подряд; я могу корчиться на Этне и неугасимо гореть в Геенне, но почти никогда в течении одного и того же бреда Этна или Геенна не будут свидетелями моих мучений второй раз. Во-вторых: после того как над поедающим гашиш полностью пронесется буря видения напряженной возвышенности, следующее его видение обыкновенно бывает тихого, расслабляющего и восстановительного характера. Он спускается со своих облаков или поднимается из своей бездны в срединную область мягких теней, где может дать отдых глазам после сияния серафимов или пламени демонов. В этом устройстве есть мудрая философия, ибо иначе душа скоро сгорела бы от избытка собственного кислорода. Не раз, как мне кажется, моя собственная душа таким образом спасалась от угасания, 17.

• Хотя последнее переживание, которое я сознавал, казалось удовлетворившим всякую человеческую потребность, физическую и духовную, я улыбался четырем простым белым стенам моей спальни и приветствовал их привычную непритязательность с удовольствием, не желавшим превращать ее ни в арабески, ни в радугу. Это было подобно возвращению домой после вечности, проведенной в одиночестве среди дворцов чужих. И вправду могу сказать — вечности, ибо весь день я не мог избавиться от чувства, что отделен от предыдущего неизмеримым промежутком времени. В сущности, я никогда полностью от него не избавился, 17.

• Все функции вернулись к нормальному состоянию, за одним уже упомянутым исключением; память не могла стереть следов того, что я прошел через великую тайну, 17.

• Явление двойного существования вновь повторилось. Одна часть меня пробудилась, тогда как другая оставалась в полной галлюцинации. Пробудившаяся часть чувствовала необходимость идти домой по глухим улицам, чтобы какой-нибудь несвоевременный взрыв экстаза не испугал людей на более оживленных дорогах, 17.

• И теперь меня охватила та невыразимая жажда, которая характерна для гашиша. Я мог бы лечь и лакать росу с травы. Мне нужно было пить, где бы то ни было, как бы то ни было. Вскоре мы добрались домой; вскоре — потому что от того места, где мы сидели, было не более пяти кварталов, и все же целые века — из-за жажды, терзавшей меня, и расширения времени, в котором я жил. Я вошел в дом так, как подходят к фонтану в пустыне, с диким скачком ликования, и скупыми глазами смотрел на питье, которое друг наливал мне, пока стакан не наполнился до краев. Я схватил его; приложил к губам. О! сюрприз. Это была не вода, а самый восхитительный медовый напиток, какой когда-либо пил бард Камрии за здоровье Хауэлла Дда. Он танцевал и искрился, как некая жидкая метемпсихоза янтаря; он сиял духовным огнем тысячи хризолитов. Для зрения и вкуса это был медовый напиток, какого никогда не пенилось в кубках Вальгаллы, 17. [150.]

• После прогулки, которую я описал последней, прежняя страсть к путешествиям вернулась с большой силой. Теперь у меня был способ удовлетворять ее, совместимый и с ленью, и с экономией. Весь Восток, от Греции до самого Китая, лежал в пределах одного township. На путешествие не требовалось никаких издержек. За скромную сумму в шесть центов я мог купить экскурсионный билет по всей земле; корабли и дромадеры, шатры и приюты — все содержалось в коробочке экстракта Тилдена. Я называл гашиш «лекарством путешествий» и должен был только сильно направить свои мысли на определенную часть света перед тем, как проглотить болюс, чтобы вся моя fantasia стала в высшей степени топографической. Или же, когда бред достигал высоты, стоило кому-нибудь, даже едва заметно, намекнуть мне на горы, пустыню или базар — и я тотчас оказывался там, впивая новизну окружающего во всем экстазе первооткрывателя. Я плыл против течения всего времени; я ходил по Луксору и Пальмире такими, какими они были в древности; на Вавилоне выпь еще не свил гнезда, и я созерцал несломленные колонны Парфенона, 17.

• Есть два факта, которые я многократно проверил как всеобщие и которые здесь столь же уместно занимают свое место, как и где-либо в моем рассказе. 1-й. В два различных времени, когда тело и ум, по-видимому, находятся в совершенно аналогичных состояниях, когда все обстоятельства, внешние и внутренние, не отличаются ощутимо ни в малейшей степени, одна и та же доза одного и того же препарата гашиша часто производит диаметрально противоположные эффекты. Более того, бывало, что в один раз я принимал пилюлю в тридцать гран, которая едва вызывала заметные явления, а в другой, когда доза была лишь наполовину такой, я испытывал мучения мученика или радовался в совершенном исступлении. Так чрезвычайно изменчивы его результаты, что задолго до того, как я отказался от этой привычки, я принимал каждый очередной болюс с сознанием, что дерзаю перед неопределенностью столь же страшной, как равновесие между адом и небом. И все же очарование пользовалось Надеждой как ходатаем и выигрывала дело. 2-й. Если во время экстаза гашишного бреда принять еще одну дозу, как бы мала она ни была, да, хотя бы не больше половины горошины, чтобы продлить это состояние, неизбежно последует такая агония, что душа содрогнется от одной только возможности вынести ее без уничтожения. Многократными опытами, которые теперь занимают самое ужасное место в перечне моих ужасных воспоминаний, я убедился, что среди всех переменных явлений гашиша одно это остается неизменным. Применение его непосредственно после любого другого возбуждающего средства вызовет столь же ужасные последствия, 17.

• Действие гашиша усиливалось, как это всегда бывает, с возбуждением видений и с физическим упражнением ходьбы. Я начал подниматься к той страшной гордости, которая так часто бывает характерной чертой fantasia. Мои силы стали сверхчеловеческими; мое знание охватывало вселенную; объем моего зрения был бесконечен, 17.

• Что значило, что мои далекие бастионы были стенами колледжа, моя могучая равнина — полем, а мой благоуханный ветер — лишь обыкновенным вечерним ветерком? Для меня все радости были реальны; да, даже реальнее, чем самые твердые факты обыденного мира, 17.

• На William N. гашиш не произвел ни одного из эффектов, характерных для fantasia. Не было ни галлюцинаций, ни необычной стремительности образов перед закрытым глазом. Кровообращение, однако, стало удивительно полным и быстрым, сопровождаясь тем же обращением способностей внутрь и ясным восприятием всех физических процессов, что поразило меня в моем первом опыте на себе. Наблюдались храпящее дыхание, расширение зрачка и опущенный вид век, за которыми в конце концов следовало коматозное состояние, продолжавшееся часами и из которого было почти невозможно вполне пробудить жизненные силы. Эти симптомы вместе с своеобразной ригидностью мышечной системы и неспособностью правильно измерять точный объем и силу голоса при разговоре делали этот случай более похожим на описанные Dr. O'Slaughnessy из Калькутты, наблюдавшиеся им непосредственно у туземцев Индии, чем все, что мне когда-либо приходилось видеть, 17.

• Не раз я проходил мимо дверей и домов, которые в обычном состоянии были мне знакомы не хуже собственного, и в конце концов оставлял поиски в полном отчаянии, не узнавая в их облике ни малейшей знакомой черты. Без сомнения, поедающий гашиш никогда не должен быть один, 17.

• У William N., однако, я наблюдал одно явление, характерное для гашишного существования у людей с совершенно иным сложением, — расширение времени и пространства. Пройдя с ним расстояние, не превышавшее furlong, я видел, как он уставал и принимал безнадежный вид, который объяснял тем, что никогда не сможет преодолеть лежащую перед ним необъятность. Часто также я помню, как он спрашивал время три раза в течение стольких же минут, и, получив ответ, восклицал: «Неужели? Мне казалось, что с тех пор, как я в последний раз спрашивал, прошел целый час». Его темперамент был смесью флегматического и нервного, и вообще он был довольно мало восприимчив к стимулу, 17.

• Внезапно Боб вскочил с кушетки, на которой лежал, и с громкими раскатами смеха дико заплясал по комнате. В глазах его был странный свет, и он яростно жестикулировал, как актер пантомимы. Внезапно он перестал плясать и, дрожа, как от неопределимого страха, прошептал: «Что со мной будет?» 17.

• Приняв гашиш и уже в течение нескольких часов ощущая его влияние, он все еще сохранял достаточно сознательного самообладания, чтобы посетить комнату одного превосходного пианиста, не возбудив у последнего подозрений. Фред, войдя, тотчас бросился на софу и попросил артиста сыграть ему какую-нибудь пьесу, не называя никакой определенно. Началась прелюдия. С первым ее гармоническим подъемом и спадом грезящий был вознесен в хор большого собора. С этого момента музыка уже не слышалась извне; но я скажу, как она воплотилась в одном из самых удивительных воображаемых представлений, какие мне когда-либо доводилось знать. Окна нефа и трансепта были украшены в самых великолепных красках сценами из житий святых. Далеко в алтарной части монахи наполняли воздух благовониями, струившимися из их золотых кадил; на мостовой несравненной мозаики преклоняло колени множество благоговейных молящихся в безмолвной молитве. Внезапно позади него великий орган начал жалобный минор, подобный ропоту какого-то барда, изливающего сердце в плаче. К этому минору присоединился нежный дискантный голос в хоре, в котором он стоял. Тихое стенание поднималось и падало, выражая всецело человеческое чувство. Один за другим присоединялись остальные певцы, и вот он уже слышал, до самой крыши собора, чудесное miserere. Но патетическое наслаждение слуха вскоре было вытеснено или, вернее, смешалось с новым зрелищем внизу, в теле храма. В дальнем конце нефа медленно отворилась большая дверь, и в нее вошел катафалк, поддерживаемый торжественными носильщиками. На нем лежал гроб, покрытый тяжелым покровом, который был снят, когда катафалк поставили в хоре, и открыл лицо спящего. Это был мертвый Мендельсон! Последняя каденция погребального пения замерла; носильщики тяжелым шагом внесли гроб через железную дверь на место в склепе; один за другим люди вышли из собора, и наконец в хоре грезящий остался один. Он также повернулся, чтобы уйти, и, пробудившись к полному сознанию, увидел пианиста, только что снявшего руки с клавиш. «Что вы играли?» — спросил Фред. Музыкант ответил, что это был «Похоронный марш Мендельсона». Эту пьесу, торжественно уверял меня Фред, он никогда прежде не слышал. Таким образом, явление представляется необъяснимым никакой гипотезой, которая считала бы его простым совпадением. Было ли это видение вызвано бессознательным узнаванием стиля Мендельсона в исполненной пьесе или пробуждением какой-то неизвестной интуитивной способности, оно возникло как оригинальное создание — я не знаю; но, несомненно, это один из самых замечательных примеров симпатического ясновидения, какой мне когда-либо приходилось знать, 17.

• Ясным летним днем я гулял, вполне обладая бредом. В течение часа расширение всех видимых вещей возрастало к своей высоте; теперь оно достигло ее, и я в полной мере постиг, что значит бесконечность пространства. Перспективы больше не сходились; зрение не встречало преграды; мир был безгоризонтен, ибо земля и небо тянулись бесконечно вперед параллельными плоскостями. Надо мной небеса были страшны славой бездонной глубины. Я поднял глаза, но мои глаза, не встречая сопротивления, с каждым мгновением проникали все дальше и дальше в необъятность, и я отвел их вниз, чтобы они тотчас не вторглись в роковые сияния Великого Присутствия. Не в силах выносить видимые предметы, я закрыл глаза. В одно мгновение колоссальная музыка наполнила все полушарие надо мной, и я затрепетал вверх на невидимых крыльях сквозь ее окружение. Это не было пением, это не были инструменты, но невыразимый дух возвышенного звука — ничто из того, что я когда-либо слышал, невозможно символизировать; напряженный, но не громкий; идеал гармонии, и все же различимый на множество изысканных частей. Я открыл глаза, но она все еще продолжалась. Я огляделся, желая обнаружить какой-нибудь природный звук, который мог бы быть преувеличен до такого подобия; но нет, она была неземного происхождения и трепетала по вселенной как необъяснимая прекрасная, но страшная симфония. Внезапно мой ум стал торжественным от сознания ускоренного восприятия. И какова та торжественность, которую ощущает едок гашиша при таком движении! Самое биение его сердца замолкает; он стоит с пальцем у губ; глаза его неподвижны, и он становится как статуя страшного благоговения. На лицо такого человека, как бы мало ни было оно прославлено в чертах и выражении в его обычных состояниях, я смотрел с сознанием, что вижу в нем больше воплощения подлинно возвышенного, чем какое-либо созданное существо могло бы мне дать. Я взглянул на поля, воды и небо и прочел в них самый поразительный смысл. Я удивлялся, как мог когда-либо смотреть на них как на мертвую материю, в лучшем случае лишь наводящую на уроки. Теперь они были, как и в прежнем моем видении, великими символами высочайших духовных истин — истин, прежде даже слабо не постигаемых и совершенно не подозреваемых. Подобно карте, arcana вселенной лежали передо мной открытыми. Я видел, как всякая сотворенная вещь не только типифицирует, но и возникает из какого-нибудь могучего духовного закона как его отпрыск, как его необходимое внешнее развитие, не просто одежда сущности, но воплощенная сущность, 17. [160.]

• Как я уже часто говорил, я не чувствовал физического угнетения. Пламя моих видений не иссушило ни одной телесной ткани и не оборвало ни одной телесной струны. Все боли, вызванные полным отказом от гашиша, были духовными. С эфирных высот Олимпа я был сброшен в середину ахеронского тумана. Душа моя дышала с трудом и с каждым часом коченела. Я боялся надвигающейся ночи забвения. Я сидел, ожидая угасания. Формы, двигавшиеся вокруг меня во внешнем мире, казались гальванизированными трупами; живая душа природы, с которой я так долго общался, погасла, как пламя свечи, а ее оставшаяся наружность была столь же бедна и бессмысленна, как деревянные деревья, с которыми играют дети, и утесы и шале, вырезанные каким-нибудь швейцарцем из самшита зимними досугами. Более того, действительная боль не прекратилась с отказом от этой привычки. В некоторых огненных ночных снах или внезапных дневных трепетах прежние муки воспроизводились с живостью, едва не доходившей до галлюцинации. Я открывал глаза, тер лоб, вставал и ходил; тогда они распознавались как только идеальные; но сама необходимость такого усилия, чтобы пробудить себя, необходимость, которая могла возникнуть в любое время и в любом месте, постепенно стала тяжким рабством, 17.

• Постоянно, несмотря на все занятия ума, облако уныния сгущалось по цвету и по плотности. Мои беды были не просто отрицательными, не просто сожалениями о чем-то, чего не было, но отвращением, страхом, ненавистью к чему-то, что было. Само существование внешнего мира казалось низкой насмешкой, жестоким обманом какой-то памятной возможности, некогда сиявшей безмолвной красотой. Я ненавидел цветы, потому что видел эмалированные луга Рая; проклинал скалы, потому что они были немым камнем; небо — потому что в нем не звучало музыки; и земля и небо, казалось, бросали мое проклятие обратно, 17.

• Мною овладело отвращение к речи и действию, если только не с самым малым числом людей. Чтобы не казаться странным или аскетичным и тем не уменьшить свою способность к тому малому добру, которое я мог бы сделать, я сначала еще бывал в обществе, заставляя себя смеяться и говорить условности. Наконец связи стали совершенно невыносимыми; требовалось величайшее усилие, чтобы говорить с кем-либо, кроме одного-двух людей, которым я вполне доверил свой прежний опыт. Шаг на лестнице был достаточен, чтобы заставить меня дрожать в ожидании разговора; каждое утро приносило воскресение к новым ужасам, когда я думал о надвигающейся необходимости снова соприкоснуться с людьми и вещами, 17.

• Постепенно стало привычной тенденцией моего сновидного состояния приводить все свои сцены, будь то приятные или мучительные, к кризису через какую-нибудь водную катастрофу. Раньше, в состоянии, последовавшем за отказом от гашиша, меня особенно пугало зрелище людей, падающих в шахтные стволы, или, как я уже описывал, я либо страшился, либо переносил сам падение в бездны; но теперь, в какое бы путешествие я ни отправлялся, через Атлантику или по суше, рано или поздно оно неизбежно завершалось утоплением или неминуемой опасностью его, 17.

• Постепенно мой покой начал нарушаться страшными снами, отражавшими зрелища и повторявшими голоса прежней жизни под гашишем. В них я верно переживал все свое прошлое с многими добавлениями, но с одним различием. Из реальности состояния гашиша не было возможно пробуждение; из этой галлюцинации снов я пробуждался, когда ужасы становились слишком сверхчеловеческими, 17.

• Наличное настроение усиливается, 21.

• Все его ощущения удовольствия и боли кажутся возвышенными, 8.

• Чувство приподнятости (через пять часов), 13.

• Возбуждение, по-видимому, увеличивало все его силы. «Я был переполнен неудержимой жизнью; я шагал жилами гиганта», 17.

• Не может сказать, что у него есть отчетливо приподнятые чувства, а только склонность к этому, которую он подавлял (через восемь часов), 5.

• Приподнятость духа, с чувством легкости в теле вечером, 1. [170.]

• Тревожная экзальтация со странными галлюцинациями, 22.

• Экзальтация духа с чрезмерной болтливостью, 1.

• Экзальтация духа, с большой веселостью и склонностью смеяться над малейшим пустяком, 1.

• В течение одного часа и трех четвертей — лучшее настроение и легкость ума, почти не помнит о лекарстве (через сорок пять минут), 13.

• Чувствовал себя очень веселым, разражался смехом; говорил бессмыслицу; знал, что говорит бессмыслицу, но не мог остановиться (через один час), 11.

• Полон шуток и проказ, и смеется неумеренно, 1.

• Все, что он видел, казалось смешным (через полтора часа), 20.

• Свистит и хочет обнимать каждого встречного, 1.

• Склонность ласкать и растирать ноги всем присутствующим, 29.

• Незначительная склонность смеяться, 34. [180.]

• Внезапно склонен смеяться; один радостно пел; удивлялся собственному пению, 24.

• Желание смеяться над каждым замечанием товарищей, потому что это так смешно, 41.

• Несколько раз от души смеялся, 33.

• Смеется без разбора над каждым словом, сказанным ему, 1.

• Долго и от души смеялся, но никогда не терял чувства сильной тревоги, с которой проснулся, 15.

• Частые непроизвольные приступы смеха, 6.

• Неудержимый смех, пока лицо не станет багровым и не заболит спина и поясница, 1.

• Неудержимый смех и череда ярких и приятных идей, 29.

• Смеялся при самой мысли о смехе и не мог владеть собой, 3.

• Судорожный смех, по-видимому усиливаемый газами, поднимающимися к горлу, грозящими задушить его и вызвать рвоту; однако тошноты не было, 1. [190.]

• Внезапно разразился неумеренным приступом смеха без всякой причины и был вынужден удалиться из-за повторных возвращений приступов (через два с четвертью часа), 35.

• Непрерывное хихиканье, 29.

• Стонет и плачет, 1.

• Непроизвольный плач; слезы кажутся кровью, 1.

• В течение дня или двух — подавленность духа и нежелание заниматься, 8.

• Сильная подавленность духа, с утомлением и бледностью лица, 1.

• Приступы душевной подавленности, 8.

• Чувствует себя несчастным, 1.

• Очень приглушенное чувство; выраженная склонность к молчаливости (через четыре часа), 13.

• Думает, что каждый встречный носит в себе какое-то тайное горе, и хочет ему посочувствовать, 1. [200.]

• Нет силы воли, 8.

• Его сила воли по отношению к приказаниям других, по-видимому, оставалась целой, но не по отношению к самому себе, разве что при сильном побуждении. Так, когда в комнату вошел Mr. H., не желая, чтобы его сочли пьяным, он лег на софу и с большим усилием мог удерживаться от разговора, но когда все же говорил с Mr. H., слегка сбивался. Когда Mr. H. ушел, он продолжал, как прежде, 8.

• Болтливость, 29.

• Разговаривал с большой словоохотливостью; очень рад был видеть их и просил остаться с ним, «так как он уже на пороге смерти» (через один час), 37.

• Молчаливость, 1.

• После обеда наступила спокойная молчаливость. Она видела, наблюдала, обращала внимание, но не могла раскрыть рот, чтобы говорить, 40.

• В начале еды она разговаривала, но затем впала в спокойную молчаливость, 40.

• Склонность оставаться совершенно тихим, не говоря ни слова (через четыре часа), 13.

• Тревога и слабость овладели им до такой степени, что он совершенно потерял силу воли, и прислуживающие были вынуждены поддерживать его под мышки, чтобы провести его, 20.

• Сильнейшая тоска и отчаяние, 1. [210.]

• Тоска, сопровождаемая сильным стеснением; улучшается на открытом воздухе, 1.

• Он постоянно боялся, что сойдет с ума, 1.

• Страх призраков, 1.

• Ужас перед темнотой, 1.

• Сильное предчувствие приближающейся смерти, 1.

• Страх «конгестии, апоплексии, кровоизлияния и множества смертей». Страх смерти, которую считает близкой, 17.

• Поднялся наверх благополучно; избегал угольного ведерка, которого, как ему казалось, почему-то боялся, 8.

• Не осмеливался пользоваться голосом, опасаясь, как бы не обрушить стены или самому не разорваться, как бомба, 28.

• Очень страстный, 1.

• Очень саркастичен, 1. [220.]

• Почувствовал неудовольствие, когда в 3 часа ночи друг окликнул его и велел быть осторожнее с угольным ведерком у подножия лестницы, 8.

• Крайняя нетерпимость к противоречию, 17.

• Внезапно начинает подозрительно относиться ко всем людям и вещам, 17.

• Самый восхитительный экстаз превращался в глубочайшие ужасы, а ужасы, когда возникали, значительно усиливались темнотой, 17.

• У некоторых временами был сильный страх перед вещами, реальными или нереальными, а в другое время ум блуждал в восхитительных областях, 3.

• Равнодушие к миру; ум кажется притупленным; безрассудное равнодушие к велениям совести (через семь часов), 5.

• Интеллектуальная сфера.

• Мой ум некоторое время спустя был способен к большему усилию. В течение следующей недели я прочитал труд по психологии свыше семисот страниц и мог потом долгое время без заметок ссылаться на любую его часть. Ни раньше, ни после я не смог бы этого сделать, 2.

• Ему казалось, что он исследует собственный характер, хотя и неполно, 20.

• Склонность к каламбурам и разговору о грамматических вопросах, 25.

• Мысли мчатся так быстро, что невозможно их записать, 17. [230.]

• Неспособность припомнить какую-либо мысль или событие вследствие того, что разные мысли теснились в мозгу, 1.

• На следующий день он не мог заниматься делом из-за рассеянности мыслей, которые не мог собрать, 20.

• Он хотел записать свои симптомы, но вынужден был отказаться от попытки из-за блуждания мыслей, 1.

• Только после неоднократных попыток он смог сделать заметку, пока в комнате разговаривали люди, так как не мог уделять внимание более чем одному предмету сразу; новые идеи постоянно приходили ему в голову, занимали ум на короткое время, затем вставали другие; все, казалось, приходило как бы в тумане, а промежуток времени между одной цепью мыслей и другой казался ему длинным, хотя в действительности был короток, 1.

• Его мозг казался каталептическим; он начинал делать что-либо; пальцы двигались медленно; являлась новая мысль, которой он следовал некоторое время, затем приходила другая; таким образом идеи проходили через его ум не быстро, а словно каждая немного задерживалась из-за оцепенелости мозга; медленное движение пальцев, казалось, было вызвано каталептическим состоянием ума, 1.

• Очень рассеян, 1.

• Временами рассеян и мечтателен (второй день), 3.

• Не обращает внимания, когда к нему говорят, 1.

• Отвечал на вопросы бессвязно и тотчас забывал, о чем был вопрос и что я ответил, 33.

• Хотел обратиться к чему-то в своей рукописи; вынужден был остановиться и подумать, что именно он хотел найти и где искать; ему нужно было несколько секунд, прежде чем он мог направить ум на этот предмет (через полтора часа), 14. [240.]

• Пишет одно слово вместо другого, 1.

• Он не мог читать отчасти из-за приступов грез, отчасти потому, что зрение не обладало полной силой, 1.

• Утром ему принесли несколько писем, но он не мог правильно читать и понимать их (второй день), 8.

• Обращаясь к рукописному указателю случаев отравления и т. п., он, по-видимому, не знал, где искать то, что ему нужно; найдя, он перечитывал это два или три раза, не понимая, по-видимому, смысла (через один час), 14.

• Тупость, 21.

• Тупость и забывчивость, но без грез, 34.

• Туп и забывчив (второй день), 33.

• Более тупой (второй день), 34.

• Его обычная забывчивость улучшилась во время испытания, 19.

• Сказания юности вновь очаровали его существование; картины и сцены, давно забытые, опять на мгновение стали так же ясны, как если бы были видены лишь днем раньше, 27. [250.]

• Вспоминал события, случившиеся, и идеи, приходившие ему в голову, когда он был ребенком, например о игрушках. (Теперь уже не помнит их отчетливо, но помнит, что тогда мог их вызвать в память), 8.

• Все мысли и поступки его детства возвратились, 20.

• Пытался записать ссылку в своей рукописи. Первую половину записал правильно, хотя чувствовал, что в этом состоянии может написать какую-нибудь бессмыслицу; пытаясь закончить, не знал, что именно должен писать, и мог сделать это только постоянно глядя в соответствующее место печатной книги, пока записывал его в рукопись, и даже тогда кое-что пропустил, 14.

• Память слаба (через один час и три четверти), 19.

• Казалось, память ему изменяет, 8.

• Его память, казалось, исчезла (впоследствии, однако, он вспомнил почти все, что происходило), 8.

• Сильный дефект и краткость памяти (второй день), 33.

• Забывчив; не в состоянии был повторить даже простейшее предложение, 24.

• Его забывчивость вызывала улыбку у присутствующих, на что он смеялся очень глупо, 1.

• Он забывал свои последние слова и мысли и говорил тихим голосом, с заплетающейся речью, как будто устал, 1. [260.]

• Забывчивость, затем оживление, 23.

• Он начинает предложение, но не может закончить его, потому что забывает, что намеревался написать или сказать, 1.

• Повторяя несколько французских фраз, забывал начала прежде, чем доходил до конца (через четыре часа), 5.

• В разговоре не может вспомнить, о чем говорил (через сорок пять минут), 19.

• Вскочил с постели, как безумец, зажег свет, взял часы и начал считать пульс, ровно по одному удару на каждую секунду; но когда минута истекла, не мог вспомнить, сколько насчитал, 3.

• Самые привычные предметы кажутся странными и не узнаются, 17.

• Чувствовал, что знает, где находится, и все же не знает (через один час), 11.

• Помрачение внутреннего и внешнего сознания, 21.

• Кажется, будто он на время потерял сознание, которое постепенно возвращается, 17.

• Каждые несколько минут он как бы терялся, а затем словно пробуждался к окружающим, 1. [270.]

• Слушая фортепиано, он теряет сознание и как будто мягко поднимается по воздуху на большую высоту, где звуки музыки становятся совершенно небесными; придя в сознание, он обнаруживает, что голова наклонена вперед, шея одеревенела и в ушах стоит громкий звон, 1.

• Ночью бессознательность, бред и полубессознательное состояние чередуются, 19.

• Он не сознавал сильного озноба, 20.

• Свет свечи уничтожает всякое сознание, 19.

• Свет свечи вызывает оглушение чувств, сдавление мозга, паралитическое ощущение во всем теле; все представляется бесцветным, 19.

ГОЛОВА

• Спутанность и головокружение.
• Спутанность и тяжесть в области лба (через один час), 4.
• Головокружение, 1, 22, 23.
• Головокружение (через один час и три четверти), 19.
• Головокружение при вставании, 1.
• Головокружение при вставании, с оглушающей болью в задней части головы, и он падает, 1. [280.]
• Головокружение, с наклоном головы кзади (первый день), 7.
• При ходьбе, лёгкая склонность к головокружению (через пять часов), 4.
• Голова кружится (второй день), 3.
• Головокружение в голове (через два часа), 14.
• Головокружение, как при опьянении (второй день), 7.
• Головокружение при наклоне вперёд или при ходьбе (первый день), 7.
• Крепкий кофе облегчил головокружение (второй день), 3.
• Одурение (через один час), 33.
• Одурение; некоторое время всё казалось вращающимся (через один час), 12.
• Преходящее ощущение в голове, как будто что-то вращается в ней справа, спереди назад (через один час и одну шестую), 14. [290.]
• Своеобразное чувство движения, или того, что называют плаванием в голове, с преходящим ощущением сжимания вокруг головы (через один час и две трети), 14.
• В спокойном сидячем положении почти никакого действия, но, начав ходить, примерно через три часа, шатался и был совершенно как пьяный. Эти симптомы ослабевали при усаживании, но вновь появлялись при вставании, 32.
• Голова вообще.
• Частое непроизвольное качание головой, 1.
• Тупость в голове (через сорок пять минут), 19.
• Ощущал в голове опиумоподобную тупость (через один час), 5.
• Кипение или потрескивание крови в мозгу, быстрое, как вспышка зарницы, 44.
• В течение нескольких месяцев, фактически почти целого года спустя, меня беспокоило ощущение потрескивания в мозгу как раз при засыпании или пробуждении; не каждую ночь, но, вероятно, раз в неделю, .

ГЛАЗА

• Объективно.
• Глаза с диким выражением (первый день), 7.
• Казалось, внезапно проснулся и дико озирался вокруг себя (через один час), 37.
• Неподвижный взгляд, 1. [350.]
• Глаза имеют выражение хитрости и веселости, 29.
• Глядя на себя в зеркало, был поражен слегка пьяным видом глаз (через восемь часов), 5.
• Вялые глаза; тяжесть в голове (второй день), 1.
• Глаза опухшие и воспаленные (второй день), 3.
• Глаза тусклые и опухшие (примерно у тридцати испытуемых), 3.
• Субъективно.
• Слабость глаз, 1.
• Тяжесть в глазах, 1.
• Тяжесть и давление над глазами, с тошнотой, 1.
• Жар в глазах, 1.
• Ощущение жгучего жара, более выраженное в глазах, чем в веках, и сильное (через три часа), 13. [360.]
• Жжение и щипание в глазах, 1.
• Сильное давление в правом глазу, 1.
• Орбита.
• Боль, как от удара, над глазницей правого глаза, 1.
• Веки.
• Кровеносные сосуды верхних век становятся очень наполненными и расширенными, с ощущением жара (через один час и одну шестую часа), 13.
• Сокращение век (второй день), 7.
• Опущенный вид век, за которым, наконец, последовало коматозное состояние, продолжавшееся часами, из которого было почти невозможно вполне вывести больного и оживить его, 17.
• Мигание глаз (первый день), 7.
• Его веки кажутся очень тяжелыми, и он может лишь частично открывать их, 1.
• Жжение и зуд по краям век, 1.
• Небольшое саднение верхних век (через один час и две трети часа), 13. [370.]
• Холодящее жгуче-жалящее ощущение во внутреннем углу и внутренней спайке левого глаза и на прилежащей стороне носа, .

EAR

• Боль и звенение в левом ухе, 44.
• Жжение в ушах, 1.
• Ощущение заложенности правого уха (через сорок пять минут), 19.
• Ноющая боль в обоих ушах, 1.
• Сверлящая боль непосредственно над и позади правого уха (через три часа), 44.
• Сверлящая боль в правом ухе, 44.
• Рвущая боль в правом ухе, облегчающаяся от давления, 1. [410.]
• Пульсация и чувство полноты в обоих ушах, 1.
• Подёргивания или ощущения как от электрических ударов в ушах, 1.
• Слух.
• Чрезвычайная острота слуха, 17.
• Чувствительность к шуму, 1.
• Усиление слуха до такой степени, что слабые шумы становились громкими, как гром, 28.
• Звуки кажутся необыкновенно громкими, 1.
• Собственный голос кажется ему необычайно громким. Полагает, что говорил непристойно громко, тогда как он вовсе не произнёс ни слова, 17.
• Музыка любого рода чрезвычайно приятна ему, 1.
• Затруднённый слух, 21.
• Собственный голос казался ему звучащим очень издалека (через один час), 11. [420.]
• Шум в ушах, как от кипящей воды, 1.
• Жужжание в ушах, продолжающееся некоторое время (через один час), 12.
• Жужжание в правом ухе, 8.
• Жужжание в ушах с лёгким головокружением (через два с четвертью часа), 35.
• Звенение в ушах (через один час), 11.
• Звенение в ушах в положении лёжа, в полудрёме, которое проходило, когда он вставал (через один час и две трети), 14.
• Периодическое звенение в ушах, которое всегда прекращалось, как только он вполне приходил в себя, и возобновлялось, когда наступало мечтательное состояние, 1.
• Звенение в левом ухе, 44.

НОС

• Чихание (через один час и три четверти), 19. [430.]
• Он высморкал свернувшуюся кровь из правой ноздри, 1.
• Сухое, лихорадочное ощущение в левой ноздре (через три часа), 44.
• Боль у корня носа, 1.
• Ощущение полноты и ноющая боль у корня носа, 1.

ЛИЦО

• Объективно.
• Думает, что выражение его лица, должно быть, изменилось, так как люди смотрят на него больше обычного (через три часа), 5.
• Утомленный, изнуренный вид, 1.
• Выглядит сонным и отупевшим, 1.
• Выглядит как совершенно опьяневший, 1.
• Бледное лицо (первый день), 7.
• Лицо немного бледное (второй день), 5. [440.]
• Лицо бледное и тревожное (через час), 37.
• Бледность лица, как при обмороке, облегчается свежим воздухом, 19.
• Лицо покрасневшее от подъема по лестнице, 41.
• Краснота лица, как при опьянении, 1.
• Лицо и глаза стали очень красными, 20.
• С большим усилием пошевелил рукой и ощупал свое лицо; оно казалось твердым; в лице не было чувствительности, но для руки оно ощущалось как каменное, 3.
• Кожа лица, особенно лба и подбородка, кажется как будто туго натянутой, 1.
• Ощущение давления на обе щеки, в соответствующих местах, около заднего края скуловой кости. Это продолжалось недолго (через один час и одну шестую), 14.
• Колет в правой стороне лица, как будто колют булавками; проходит от расчесывания, но тотчас же снова появляется на другой части тела, 44.
• Тянущие боли в жевательных мышцах, 44. [450.]
• Ощущение, как будто мышцы лица туго стянуты вокруг челюсти, 44.
• Боль в правой верхней челюсти, у корня первого коренного зуба (через четыре часа), 44.
• Губы как будто склеены, 1.
• Подергивание нижней губы, 1.
• Ясно выраженная жгучая линия от губы к подбородку, прямо вниз по левой стороне, как будто это рубец (через девять часов), 44.
• Холодное жжение (как от скипидара) на красной кайме губы и на кончике носа, слева, 44.
• Перед засыпанием нижняя челюсть была очень ригидной и неподвижной, 5.
• У некоторых в момент приема воды возникал тетанус; у других была пена у рта, .

РОТ

• Зубы.
• Стискивание и скрежетание зубами во сне, 1.
• Зубы с правой стороны рта кажутся ему крепко сжатыми. (Его друг этого состояния не заметил, и оно, вероятно, было субъективным), 8. [460.]
• Ноющая боль во всех зубах верхней челюсти, с ощущением, как будто они шатаются, 1.
• Боль в нижних коренных зубах справа, 44.
• Сверлящая боль в правых нижних коренных зубах, лучше от давления, хуже от сжимания зубов, 44.
• Тупая боль в правых коренных зубах (через три часа), 44.
• Тяжёлая пульсация у корней зубов, 1.
• Болезненность в месте соединения передних зубов с дёснами, особенно с внутренней стороны, с чувствительностью к прикосновению языка, 1.
• Прекращение зубной боли (через один час), 33.
• Не чувствовал боли, хотя вполне сознавал, что зубная боль присутствует (через один час), 33.
• Язык.
• Язык обложен белым налётом (второй день), 7.
• Язык белый и болезненного вида (второй день), 5. [470.]
• Утром язык белый и нечистый, с дурным вкусом, как будто он ночью был пьян (второй день), 5.
• В 6 часов утра, до вставания, значительное скопление густой слизи на языке (второй день), 44.
• Язык кажется сухим, как будто ошпаренным (второй день), 44.
• Язык и горло ощущаются сухими, но особой жажды нет, 44.
• Своеобразное, несколько металлическое ощущение в правой половине языка, 8.
• Язык как будто покрыт перцем (через сорок пять минут), 19.
• Жалящая, жгучая боль, как от волдыря, в задней части языка справа, у передней нёбной дужки (через три часа), 44.
• Рот вообще.
• Некоторая сухость во рту, без жажды (через полтора часа), 10.
• Сухость во рту и сухость губ, 1.
• Сухость во рту, без жажды. Сухость распространялась из задней части горла, на уровне затылка, . [480.]

ГОРЛО

• Сонные и височные артерии пульсируют медленнее и слабее обычного, 20.
• По утрам отхаркивает стекловидные комочки, каждый с пятнышком крови, 1.
• Сухость и шероховатость в горле, 1. [500.]
• Сухость в горле заставляла просить воды, 41.
• Неприятное ощущение, как бы от сухости в горле, или, скорее, чувство, будто язык и горло покрыты сухим, мягким телом, 39.
• Попытку выкурить сигару на открытом воздухе пришлось оставить из-за сухости и саднения в горле, 20.
• Горло пересохшее, сопровождается сильной жаждой холодной воды, 1.
• Ощущение как бы мясистого тела в яремной ямке, затрудняющего глотание, 1.
• Ощущение, будто комок поднимается в горло, вызывая удушье, 1.
• Жжение в горле, 27.
• Давление в миндалинах (через 1 час 45 минут), 19.
• Царапанье в глотке, отрыжка и легкая тошнота (вскоре), 20.

ЖЕЛУДОК

• Аппетит.
• Аппетит повышен, 21. [510.]
• Повышенный аппетит, 1.
• Аппетит чрезвычайно усилен, 26.
• Повышенный аппетит за обедом (второй день), 8.
• В 1.30 дня аппетит повышен; хорошо пообедал (не завтракал), (второй день), 8.
• Одним из действий, о котором свидетельствовали все больные, без всяких расспросов, было то, что это улучшало их аппетит и общее здоровье и, по-видимому, улучшало все их секреции, 31.
• Сильный аппетит (второй день), 31.
• Большой аппетит, 12.
• Отличный аппетит к ужину в 6 часов, но рот все еще очень сух, 27.
• Сильный голод в течение нескольких дней (второй день), 7.
• Волчий голод, 1. [520.]
• Волчий голод, не уменьшающийся, несмотря на огромные количества пищи; он перестает есть только из страха повредить себе, 1.
• Булимия, 29.
• За чаем ел с жадностью, 35.
• За чаем ел с волчьим голодом, не испытывая насыщения, 33.
• Сдоба и жирная пища, которые прежде он никогда не ел без того, чтобы не страдать от прогорклых отрыжек и головной боли, теперь перевариваются легко, 1.
• Он ест большие количества хлеба, заявляя, что он очень вкусен, 1.
• Слабый аппетит (первый день), 7.
• Потеря аппетита (примерно у тридцати испытуемых), 3.
• Потеря аппетита (второй день), 7.
• У него сильная жажда, и все же он боится пить, ибо будет задушен силой струи, проходящей вниз по его горлу; а затем он глотает уже не воду, а вкуснейший медовый напиток с нечеловеческим наслаждением, 17. [530.]
• Желание пить воду и страх перед водой (примерно у тридцати испытуемых), 3.
• Испытывал сильную тягу к воде, но один-единственный глоток, проходя по горлу, вызывал ощущение, будто он держит рот под водопадом; на него находил спазм, с ощущением страха или ужаса, но это продолжалось лишь мгновение (через четыре часа), .

ЖИВОТ

• Колющие боли в правом подреберье при дыхании (через один час сорок пять минут), 19.
• Сразу же после того, как снова ложится, неприятное урчание в животе, как будто вот-вот начнется послабление (немедленно), 44.
• Неприятное метеорическое урчание в кишечнике ночью, в положении лежа, 44.
• Живот кажется вздутым; облегчается отрыжкой с выделением значительного количества воздуха, 1.
• Колющие боли над лобковым сочленением, 1.

ПРЯМАЯ КИШКА И ЗАДНИЙ ПРОХОД

• Тенезмы, 21.
• Ощущение в заднем проходе, как будто он сидит на шаре; как будто задний проход и часть мочеиспускательного канала заполнены твёрдым круглым телом, 1.

СТУЛ

• Безболезненный жёлтый понос наблюдался в каждом случае (примерно у тридцати испытателей), 3.
• Два жидких стула, наряду с частыми безрезультатными позывами (в первый и второй дни), 4. [560.]
• Было опорожнение кишечника (через пять часов), и через полчаса было ещё одно. Испражнения были жидкими, жёлтыми и безболезненными. Понос усиливался, и жар разливался внутри живота, и часто повторялись подобные испражнения, но совершенно без боли, 3.
• Запор, 21.
• После испытания наступил запор, 20.
• В одном или двух случаях в течение нескольких дней отмечался небольшой запор, 3.
• Склонность к запору, 1.

URINARY ORGANS

• Почки.
• Боль в почках при смехе, 1. [570.]
• Жжение в почках, 1.
• Ноющая боль в почках, не дающая ему спать ночью, 1.
• Острые колющие боли в обеих почках, 1.
• Уретра.
• Незначительное воспаление наружного отверстия уретры, 1.
• При сдавливании головки полового члена выступает белая стекловидная слизь, 1.
• Неприятное ощущение в уретре, 1.
• Ощущения в уретре, как будто имеются гонорейные выделения, 1.
• Боль и жжение во время мочеиспускания, 1.
• Жгучие боли в уретре, хуже вечером, 1.
• Жжение и чувство ошпаривания до, во время и после мочеиспускания, 1. [580.]
• Сильное жжение в наружном отверстии уретры во время мочеиспускания и после него, 1.
• Колотье в уретре, 4.
• Колющие боли в уретре (второй день), 4.
• Колющие боли в уретре и заднем проходе в течение одной минуты (через один час и три четверти), 19.
• Колотье в конце уретры (через одиннадцать часов), 4.
• Колотье в конце уретры (вечером и ночью), (второй день), 4. [590.]
• Жалящая боль до, во время и после мочеиспускания, 1.
• Острые покалывания, как иглами, в уретре, настолько сильные, что вызывают дрожь в щеках и кистях, 1.
• Постоянный позыв к мочеиспусканию (через один час и три четверти), 18.
• Непрерывное желание мочиться (второй день), 44.
• Хотя перед отходом ко сну моча была выпущена, ощущалось сильное желание выпустить еще, что он и попытался сделать, но едва мог удержать мочу, пока не был приготовлен сосуд (через четыре часа), .

ПОЛОВЫЕ ОРГАНЫ

• Мужские.
• Возбуждение половых органов, 21.
• Сатириаз, 1.
• Эрекции при езде верхом, при ходьбе, а также даже в покое сидя; не вызванные любовными мыслями, 1.
• После совокупления эрекция продолжается так долго и становится настолько болезненной, что он вынужден прикладывать к половому члену холодную воду, 1.
• Сильные эрекции, 1.
• Приапизм, 1.
• Хордея, 1.
• Половой член вялый и сморщенный (через один час и три четверти), 19. [620.]
• Недомогание с ощущением жжения в половом члене и мочеиспускательном канале, сопровождающееся частыми позывами к мочеиспусканию, 1.
• Половое наслаждение чрезвычайно затягивается, с более чем дюжиной извержений семени, 1.
• Ночью, во время совокупления, ощущение слабое или вовсе отсутствует. Почти нет ни семяизвержения, ни ощущения, но вскоре после этого появляется довольно острая боль в пояснице, продолжавшаяся недолгое время (совершенно необычно), (второй день), 5.
• Половое наслаждение состоит лишь в интенсивном жжении, без извержения семени, 1.
• Колюще-жгучая саднящая болезненность в головке полового члена, 1.
• Зуд головки полового члена, 1.
• Зуд и жжение мошонки, 1.
• Афродизия, 29.
• Афродизирующее ощущение в необычайной степени (через семь часов), 5.
• Чрезмерное половое влечение, с частыми эрекциями днем, 1. [630.]
• Обильное выделение простатической жидкости ночью, во время трудной дефекации, 1.
• Женские.
• Очень обильные менструации, продолжавшиеся пять дней (у двух женщин, после 10 гран, в двух случаях), .*

ДЫХАТЕЛЬНЫЕ ОРГАНЫ

• Голос.
• Высота голоса значительно выше, 1.
• Говорит столь тихим голосом, что его не слышно, и чрезмерно смеется, когда ему об этом говорят, 1.
• Неспособность определять диапазон и громкость голоса во время речи, 17.
• Кашель.
• Грубый кашель, царапанье в груди непосредственно под грудиной, 1.
• Незначительный сухой кашель (через четыре часа), впоследствии становящийся более жестким, но по-прежнему сухим, почти лающим, 3.
• Жесткий, сухой кашель (примерно у тридцати испытуемых), 3.
• Дыхание. [640.]
• Горячее дыхание, 1.
• Стерторозное дыхание, 17.
• Затрудненное дыхание, 21.
• Для глубокого вдоха требуется большое усилие, 1.
• Малейшее давление на область желудка вызывает приступ удушья, 1.
• Потребность в открытом воздухе, 23.

CHEST

• Боли в грудной клетке (через сорок пять минут), 19.
• Тревожное ощущение в груди, и быстрые, нерегулярные, слабые удары сердца, почти весь день (второй день), 4.
• Тяжесть в груди при ходьбе (через сорок пять минут), 19.
• Жжение в груди, 21. [650.]
• Быстро поднявшись на несколько ступенек, почувствовал сжимающую боль поперек груди, на уровне сердца; она продолжалась лишь мгновение или два; прежде такой боли никогда не ощущал (второй день), 5.
• Давящие, колющие боли в грудной клетке и конечностях (через один час сорок пять минут), 19.
• Стеснение в груди, 8.
• Стеснение в груди с давящим и стягивающим ощущением в подложечной ямке, 20.
• Стеснение в груди, с глубоким, затрудненным дыханием. Ему кажется, будто он задыхается, и его приходится обмахивать, 1.
• Значительное стеснение в груди, как будто удушье вот-вот наступит; усиливается при подъеме по лестнице, 41.
• Колющие боли, распространяющиеся от ...; усиливаются при подъеме по лестнице, 41.
• Острая, режущая боль позади грудины, усиливающаяся при глотании, 1.

СЕРДЦЕ И ПУЛЬС

• Предсердечная область.
• Стеснение в предсердечной области, 23.
• Чувство тяжести в области сердца (вскоре после), 36. [660.]
• Неописуемое ощущение стеснения в области сердца; чувство дурноты в сердце; сердцебиение казалось ему очень затрудненным, резким и учащенным, слабым и малым; сокращения сердца казались толчкообразными. Это состояние сердца продолжалось до тех пор, пока он не лег спать, около 3 часов ночи, 8.
• Долгое время спустя его беспокоили и тревожили боли в области сердца, 41.
• Колющие боли, по-видимому на поверхности сердца, время от времени, 13.
• При дыхании сердце ощущается так, как будто оно трется о ребра, 1.
• Чувствовал дурноту в сердце. (Последнее слово действительно относится к сердцу, а не к какой-либо другой части), 8.
• Тоска в области сердца, 1.
• Боль в сердце, с сердцебиением, 1.
• Давящая боль в сердце, с одышкой всю ночь, 1.
• Колющие боли в небольших ограниченных участках сердца, 1.
• Болезненное колотье в сердце, как от зубцов вилки, 1. [670.]
• Уколы в сердце, сопровождающиеся сильным стеснением; последнее облегчается глубоким дыханием, 1.
• Сердечная деятельность.
• Толчок сердца очень слабый, временами едва ощутимый, 20.
• Сильное и быстрое сердцебиение и широко расширенные зрачки (через полчаса), 27.
• Малые, неровные, тревожные удары сердца при сидении или наклоне вперед (через три часа), 4.
• Сердцебиение, пробуждающее его ото сна, 1.
• Болезненное сердцебиение, 1.
• Пульс.
• Незначительное увеличение силы пульса (через час), 33.
• Его пульс казался ему полным и скачущим, 8.
• Его пульс начал сильно биться, а голова стала кружиться, 3.

ШЕЯ И СПИНА

• Шея. [690.]
• Ломота в задней части шеи, в правом плече и в правом ухе, 1.
• Спина.
• Своеобразное ощущение, как будто струя теплой воды постепенно поднималась по спине и доходила до мозга (через полчаса), 27.
• Ощущение, как будто раскаленный докрасна железный прут провели от крестца вверх по позвоночнику к атланту, вокруг затылка, над глазами, справа налево до левого уха, где он остановился, оставляя ощущение, будто обуглено; на прохождение этого пути потребовалось шесть часов, 44.
• Оглушающая боль между лопатками, 1.
• Боль поперек плеч и позвоночника, вынуждающая его сутулиться и мешающая ему ходить выпрямившись, 1.
• В 4 часа пополудни боль очень сильная по наружному краю трапециевидной мышцы (второй день), 44.
• Рефлекторные движения позвоночного столба; волнообразное движение, начинающееся в грудной области и распространяющееся к тазу, попеременно поднимающее и опускающее сначала спину, затем таз, медленно и непроизвольно. Пока спина и плечо были прижаты к постели, поясничная и тазовая области медленно приподнимались, а затем медленно, но с силой опускались, тогда как спина медленно приподнималась, 6.
• Ощущение холода в пояснице и между лопатками, 44.

КОНЕЧНОСТИ ВООБЩЕ

• Объективно.
• Охвачен своеобразными судорогами жестикуляторного характера в руках и ногах, и постепенно его симптомы приняли вид тех, которые характеризуют гидрофобию, 39.
• Паралич нижних конечностей и правой руки, 1.
• Субъективно. [700.]
• Приятное онемение в конечностях (через час), 33.
• Неприятное содрогание во всех конечностях, с болезненным ощущением тяжести в затылке и тетаническим перемежающимся сокращением мышц задней поверхности шеи, 22.
• Свинцовая тяжесть в конечностях, как будто он не мог ими двигать, в течение некоторого времени (через два с половиной часа), 12.
• Чувство усталости в конечностях, с желанием лечь в постель, 1.
• Боли в запястьях и лодыжках (второй день), 4.
• Боли в суставах (второй день), 7.

ВЕРХНИЕ КОНЕЧНОСТИ

• Объективно.
• Дрожание рук и кистей, 1.
• Невозможность поднять правую руку, с холодом правой кисти, 1.
• Субъективно.
• Своеобразная простреливающая боль в левой руке, от плеча до кончика среднего пальца, вызывающая в пальце ощущение внутренней болезненности, такое же, какое бывает при невралгических болях. Боль то сосредоточивалась в мясистой части ногтевой фаланги, то в верхней части подмышечного края лопатки, откуда она, казалось, расходилась, как спицы колеса, на расстояние двух дюймов (через 1 час 40 минут), 13.
• Приятное ощущение вибрации в руках и кистях, 1.
• Плечи. [710.]
• Болезненная слабость в плечах, 1.
• Ощущение в плечах, как после побоев, особенно в левом плече, 1.
• Плечо и плечевая часть руки.
• Боль в передней части руки и по задней поверхности локтя, 44.
• Локоть.
• Боль, как от усталости, в сгибе правого локтя (в 7 часов утра, первый день), 7.
• Предплечье.
• Не может поднять кисти, как будто на предплечье лежит тяжесть, 3.
• Тяжесть в предплечьях и стопах (примерно у тридцати испытуемых), 3.
• Запястье.
• Боли в левом запястье (второй день), 4.
• Кисти.
• Постоянно потирает руки, 29.
• Дрожание кистей настолько сильное, что он не может писать, 17.
• Кисти кажутся чудовищно большими, 1.
• Пальцы. [720.]
• Внезапное появление красноты всех пальцев, с жжением и покалыванием в суставах, 1.
• Острая колющая боль в пальцах, 1.
• Ноющая боль в суставах пальцев, 1.

НИЖНИЕ КОНЕЧНОСТИ

• Объективно.
• Неустойчивость походки; не такая, как у того, кто боится упасть, а как у того, кто старается сдерживать это, ибо ему казалось, будто в коленях у него пружины, и ему вспоминалась история о человеке с механической ногой, которая унесла его прочь, 26.
• Когда он шел по дощатому настилу шириной всего в одну доску, время от времени и внезапно правая нога отбрасывалась влево, мимо настила. После того как этот мышечный каприз наблюдался несколько раз, внимание было сосредоточено на ходьбе, чтобы предупредить повторение этого беспорядочного ложного шага. Но нога снова и снова отбрасывалась, не повинуясь воле, и неизменно уходила влево, 41.
• Полный паралич нижних конечностей, 1.
• Он не в состоянии подниматься по лестнице вследствие почти полного паралича конечностей, со скованностью и усталой ноющей болью в обоих коленях, 1.
• Конечности не в состоянии его держать (через два часа с четвертью), 35.
• Ноги едва могут удерживать тело, 27.
• Правая конечность внезапно подламывается, и он падает, 1. [730.]
• Около 3 часов ночи, придя в трезвое состояние, он отправился в постель. Выходя из комнаты своего друга, споткнулся на ступеньках, 8.
• Хромота правой конечности; тянущие боли в икрах, 1.
• Сильная слабость левой ноги, 1.
• Утомление в обеих конечностях, почти доходящее до паралича; хуже в левой, 1.
• Субъективно.
• Конечности кажутся ему очень большими, 1.
• Приятное трепетание в обеих конечностях от колен вниз, с ощущением, как будто птичьи когти сжимают колени, 1.
• При ходьбе правая конечность кажется парализованной, 1.
• Чувство утомления в левой конечности, 1.
• Онемение левой конечности и стопы, 1.
• Тазобедренный сустав.
• Боль в правом тазобедренном суставе. Боль в левой бедренной кости, 1.

ОБЩИЕ СИМПТОМЫ

• Объективные.
• Прилив крови к поверхности тела, 29.
• Сильнейшее возбуждение всей системы, как будто кровь циркулировала чрезвычайно быстро; словно потоки ее устремлялись снизу к голове, которая казалась тупой; глаза при этом блестели; при ходьбе он едва мог находить дорогу; всё казалось темным и искаженным; по возвращении домой наступили большая веселость и безмятежность, как будто некая незримая сила возносила его в иные, высшие сферы; всё представлялось слишком маленьким и слишком темным; он часто уверял, что видит нечто неземное и способен совершать великие дела; видел духов, плясавших вокруг него и столь же счастливых, как он сам; слух был чрезвычайно обострен; малейший шум, например биение собственного сердца, казался слишком громким; сильная жажда; каталептические и эпилептические припадки, 22.
• Странная, шаткая походка, 29.
• Время от времени сотрясение всего тела, 1.
• Каталепсия, 21.
• Иногда каталепсия, 29.
• Совершал действия автоматически, 1.
• Не может удержаться, чтобы не наталкиваться на людей на улице, 1.
• Бессознательно идет по улице боком, 1. [770.]
• На открытом воздухе ползает на руках или на коленях, 23.
• Во время интоксикации, когда наступали приступы смеха, он топал ногами и бурно поднимал и опускал тело на диване, 1.
• Закрыл глаза и попытался думать о чем-нибудь торжественном. Внезапно почувствовал себя мраморной статуей; утратил способность двигаться, и его охватил озноб, 3.
• Чувствует себя так, как будто находится под седативным влиянием опия (через три часа), 5.
• Нежелание физически трудиться, 1.
• Чувствовал себя праздным утром (второй день), 5.
• Роскошная праздность и эротический бред, 22.
• Сильное желание лежать днем, 1.
• Большая оцепенелость (второй день), 33.
• Чувствует себя сильно утомленным, 1. [780.]
• Расслабление мышечной силы (через четыре с четвертью часа), 13.
• Чувствовал себя очень слабым (второй день), 20.

КОЖА

• Ползание мурашек, 21.
• Зуд на лице, в плече, животе и стопах, облегчающийся от расчесывания, 44.
• Постоянный зуд носа, 44.
• Зуд подошвы стопы, 44.

СОН И СНОВИДЕНИЯ

• Сонливость.
• Сонливость (через один час), 11.
• Сонливость, дремота, 44.
• Дневная сонливость, 1. [830.]
• Чрезмерная сонливость, 1.
• Сильная сонливость во второй половине дня, 1.
• Почувствовал сонливость без какого-либо предшествующего возбуждения или эйфории; это спутанное состояние (через четыре часа), 5.
• Вечером сонливее обычного (через четырнадцать часов), 5.
• Некоторое время чувствовал сонливость (через два с половиной часа), 12.
• Дремота с ощущением холода в затылке и шее, как будто туда дует воздух, 44.
• Сильная дремота, даже днем (второй день), 7.
• Своего рода прерывистая дремота, 40.
• Почувствовал дремоту и заснул в кресле (через два часа), 14.
• Утром чувствовал дремоту и все еще находился под влиянием лекарства; дремота продолжалась до 1.30 пополудни, с чередованием сна и пробуждения, но пробуждение было приятным мечтательным состоянием (второй день), 8. [840.]
• Ложась в постель, впал в дремотное состояние, в котором ему представлялось, что ногти на пальцах обеих рук величиной примерно с тарелки, очень изогнутые, но в остальном естественной формы; при разгибании и сгибании пальцев (субъективно или объективно?) казалось, что они скользят друг по другу, как веер; при постукивании ими о твердую поверхность (субъективно или объективно?) возникало восхитительное ощущение, 8.
• Ощущение сна; мог бы легко уснуть, если бы лег и поддался этому ощущению; но при необходимости всегда мог взбодриться (через четыре часа), 13.
• Сильная склонность ко сну, вследствие чего поспешил в постель, не раздеваясь, 27.
• Более сильная склонность ко сну, продолжавшаяся полчаса (через шесть и две трети часа), 13.
• Был вынужден поддаться сну (через четыре часа), 5.
• Нежелание вставать утром, 1.
• Частые периоды сна (через один час), 33.
• Казалось, время от времени засыпал на несколько мгновений, которые, однако, представлялись очень продолжительными, с приятными сновидениями; затем просыпался и записывал эти заметки, .

FEVER

• Зябкость.
• Утрата животной теплоты, 1.
• Холодность кожной поверхности (вскоре после приема), 36.
• Озноб (в первый день), 7.
• Казалось, что приятная прохлада внезапно охватила все тело, 24.
• Холод и озноб, при наружном жаре (на второй день), 7.
• Общая зябкость, 1.
• Сильный потрясающий озноб, со следующими симптомами: громкое стучание зубов; холодность тела и конечностей; обильный холодный пот; чувство усталости в конечностях, с ломотой в суставах; сухость во рту, с густой белой липкой слюной; сильная жажда; выпивание больших количеств воды; шатание и падение при попытке ходить; стук в голове и сердце; невозможность выпрямиться из согнутого положения вследствие раздавливающей тяжести в мозжечке, шее и плече; слепота, за исключением маленькой точки непосредственно там, куда он смотрит; чрезвычайно медленный и полный пульс; ощущение, будто потолок опускается, чтобы раздавить его; твердая убежденность, что он умирает, но не может позвать на помощь; падение на пол и лежание некоторое время без сознания; затем сон в течение трех ночей и трех дней, 1.
• 9 часов утра, ледяная холодность у корня носа; появляется, когда, наклонившись вперед, пишет, проходит при движении (на третий день), 44.
• Холодность лица, носа и рук после обеда, 1. [900.]
• Холодность правой кисти, со скованностью и онемением правого большого пальца, 1.
• Холодность рук, ног и особенно носа после обеда, с ознобом, дрожью и невозможностью согреться, 1.
• Верхние и нижние конечности холодные, временами дрожат, 20.
• Жар.
• Теплота тела была повышена, 20.
• На холоде, при 2° F ниже нуля, он не чувствует холода, хотя почти раздет, 19.
• Не чувствовал холода, тогда как шедшие с ним, закутанные в плащи, жаловались на него, 26.
• Ощущение жара, 21.
• Приятное ощущение тепла, начинающееся в позвоночнике и распространяющееся по всему телу (через час), 11.
• В лежачем положении ощущение пылания и тепла, .

УСЛОВИЯ

• Ухудшение.
• ( Утром ), Язык белый и т. д.; перед вставанием, слизь на языке; отхаркивает комки.
• ( После полудня ), Легко возбуждается и т. д.; сонливость.
• ( Вечером ), Боли в уретре.
• ( Ночью ), Инъекция конъюнктивы ; в положении лежа урчание в кишках; частое мочеиспускание.
• ( При подъеме по лестнице ), Стеснение в груди.
• ( В постели ), Сухость во рту и т. д.
• ( При дыхании ), Колющие боли в подреберье.
• ( При свечном свете ), Помрачает сознание.
• ( Кофе ), Симптомы, особенно мозговые.
• ( После обеда ), Холодность лица , и т. д.; холодность рук и т. д.
• ( Во время еды ), Желудок кажется вздутым и т. д.
• ( При скрежетании зубами ), Боль в зубах.
• ( При смехе ), Боль в почках.
• ( В положении лежа ), Пение в ушах.
• ( Лежа на спине ), Боль в ноге.
• ( При движении ), Отрыжки.
• ( При вставании ), Головокружение и т. д.
• ( При встряхивании головой ), Чувство полноты в мозжечке и т. д.
• ( В положении сидя ), Слабые и т. д. удары сердца.
• ( При засыпании ), Ощущение в мозге.
• ( Спиртные напитки ), Симптомы, особенно со стороны мозга.
• ( При наклонении ), Головокружение; слабые и т. д. удары сердца.
• ( На солнце ), Головная боль.

ДОПОЛНЕНИЕ: CANNABIS INDICA. Источники.

28 , Th. Gautier, History of Dreams, Visions, etc., Brierre de Boismont, M.D., Phil., 1855, chap. xiv, p. 334 (S. A. Jones, Am. Hom., Obs., vol. xii, 1875, p. 409); 46 , (Berridge), Pharm. Journ. and Trans., 1841, vol. vi., p. 127, один врач, его друг, испытывал его в нескольких случаях; 47 , (Berridge), La Presse, June 22d, 1845, два дервиша приняли его после окончания своих молитв; 48 , (Berridge), Mr. Bartlett, Pharm. Journ. and Trans., 1847, vol. vi, p. 70, молодой человек принял малую дозу экстракта; 49 , (Berridge), Chas F. Hodson, Med. Times and Gaz., 1852, vol. iv, p. 450, мальчик принимал от 1 до 1 1/2 грана экстракта пять или шесть раз ежедневно при столбняке; 50 , Bost. Med. and Surg. Journ, vol. xlvii, 1852, p. 218, аптекарь принял 6 гран; 51 , History of Dreams, Visous, etc., Brierre de Boismont, M.D., Phil., 1855, chap xiv, p. 334 (S. A Jones, Am. Hom. Obs., vol. xii, 1875, p. 409); 52 , Jonh G. Bell, M.D., Bost Med. and Surg. Journ., vol. lvi, 1857, p. 211, принял умеренно большую дозу экстракта с кофе; 53 , Obs. sur Le Chanvre Indigène, by Prosper Albert, Strasbourg, 1859, принял 0.03 grm.; 54 , ibid., принял 0.02 grm.; 55 , ibid., M. L. принял 0.03 grm.; 56 , ibid., M. L. принял 0.15 grm.; 57 , ibid., M. C. принял 25 miligrams; 58 , ibid., тот же, принял 0.35 grm.; 59 , F. H. Brown, M.D., bost. Med and Surg. Journ., vol. lxvii 1862, p. 291, C. C. принял 6 гран твердого экстракта в течение одного часа с четвертью; 60 , (Berridge), Mr. Sherly Hibbard, Intell. Obs., 1863, vol. ii, p. 435, принял около драхмы июльским вечером; 61 , G. B. Kuykendall, M.D., Phil. Med. and Surg. Rep., vol. xxxii, 1875, p. 421, принял около 1 грана непосредственно перед обедом; 62 , Berridge, U. S. Med. Invest., 1876, N. S., vol. iv, p. 574, Mr. --- принял 1 драхму tinct; 63 , Mr. Maximovitch, Meditsinsky Vestorick (Hom. World, vol. xii, 1877, p. 226); , (Berridge), David Urquhart, The Pillars of Hercules, vol. ii, p. 122; , Berridge, Organon, vol. i, 1878, p. 335, Madden and Desgenettes, общие действия.

MIND

• Вскоре я осознал чувство разочарования. Я сказал: «Это был не гашиш, а какая-то шоколадная смесь». Я взял перо, чтобы написать возмущенное письмо своему другу, который его раздобыл, дабы он знал, что я не стал легкой жертвой его замысла обмануть меня. Я не знал, как начать письмо, хотя вообще всегда писал легко, даже будучи утомленным, как был утомлен тогда после двух ночей подряд, проведенных без сна за чтением Якоба Бёме. На мгновение я остановился, раздумывая, и тут теменные кости широко раздались, словно расходясь по швам, а затем снова сомкнулись с каким-то шуршащим звуком. Я сказал: «Это следствие усталости; я слишком много читал, пойду спать». Когда я поднялся из-за стола, я ощутил приятное состояние тепла и легкости; мне казалось, будто я выпил шотландского виски. Комната показалась мне больше обычного и все продолжала увеличиваться; несколько звериных черепов на стенах приобрели колоссальные размеры, и в уме моем возникло убеждение, что я осуществил давнюю мечту жить среди чудовищ оолитического периода, и что много лет стоял, объятый благоговейным ужасом, неподвижный, парализованный, со всеми способностями оцепеневшими, кроме способности удивляться! Я заметил свои часы, висевшие перед бумагами на стене, и это тотчас рассеяло иллюзию. Я спокойно посмотрел на них и увидел, что с тех пор, как я принял гашиш, прошло ровно двадцать минут. Немедленно часы разрослись до громадных размеров, и их тиканье отзывалось у меня в голове, как пульсация целого мира. Теперь я впервые понял, что нахожусь под действием наркотика, и начал делать карандашом несколько заметок. Внезапно мои конечности как будто онемели, пальцы ног съежились в туфлях, пальцы рук стали похожи на длинные ноги паука в судорогах; я уронил карандаш и подошел к окну. Пейзаж был столь величествен, что, восхищаясь волшебной картиной, я забыл о причине иллюзии. Горизонт отодвинулся на бесконечное расстояние, но все еще оставался различимым, и закат обозначил его мириадами огненных кругов, которые все вращались, смешивались, расширялись, а затем превращались в северное сияние, взмывавшее к зениту и падавшее вниз искрами и брызгами среди деревьев, которые тотчас озарялись, и вся сцена была грандиознее всякого описания, с огнями всех мыслимых цветов. Все это время пейзаж продолжал расширяться; все, на что я смотрел, вырастало до все больших и больших размеров. Деревья устремлялись все выше и выше, их ветви покрыли небо; они сошлись и превратились в спутанную массу; огни, которые только что сияли повсюду, перешли в общую пурпурную дымку. Ощущение подергивания во всех конечностях, соединенное с чувством усталости и подавленности, заставило меня отвернуться и сесть. Подергивание сменилось острым покалыванием, особенно сильным в конечностях, и на мгновение мне пришло в голову, что меня отравили стрихнином. Я открыл ящик, чтобы найти рвотное, но ящик исчез, и на его месте сидело одно из моих допотопных чудовищ, ухмыляясь мне, настоящий ихтиозавр, в красном колпаке, с барабаном и свирелью Пана. Около шести недель, по крайней мере так я тогда определил этот срок, оно играло однообразную мелодию, пока я сидел на полу, смеялся и наслаждался мыслью о том, что пальцы моих рук и ног удлиняются в когти, когда внезапно меня охватила мысль уничтожить иллюзию усилием воли. Я бросился на чудовище, и моя голова ударилась о ручку ящика. Сон рассеялся; я ясно понял, что тиканье моих часов и пение птицы в саду были теми действительными звуками, которые мое воображение превратило в барабаны и свирели моего оолитического спутника. Я снова посмотрел на часы и, хотя мне казалось, что с начала чар прошли годы, увидел, что в действительности прошло лишь двадцать пять минут. Сам этот последний акт наблюдения за временем вновь вывел меня из равновесия; я сказал: «Двадцать пять минут, двадцать пять дней, двадцать пять месяцев, двадцать пять лет, двадцать пять столетий, двадцать пять эонов; теперь я знаю все, я тот алхимик, который открыл в темные века эликсир жизни, и я буду жить вечно. Что такое для меня время? Да, именно этот эликсир я принял двадцать пять минут назад, чтобы испытать ощущение, и вот он кружит по комнате». У меня закружилась голова, когда я увидел, как он вертится, словно колесо, центром которого был я сам. На полке стоял бюст Мильтона, превратившийся в лицо Якоба Бёме; он сидел на одной из спиц колеса и улыбался мне такой улыбкой мира и удовлетворения, что я закричал: «Ха, ха!» Колесо вращалось; оно засияло огненными вспышками; и постепенно центр, где сидел я, стал окружностью, и меня закружило вместе с ним, голова моя то открывалась, то закрывалась, так что я чувствовал холодный воздух на мозге; дыхание становилось коротким и затрудненным, грудь опадала, словно раздавленная тяжестью, а желудок будто грызли крысы. Это продолжалось века; и все же я все время знал, где нахожусь и как все это произошло, и действительно встал, позвонил и велел подать кофе, хотя иллюзия ни на миг не прекращалась и, насколько я когда-либо узнал, слуга, ответивший мне, не заметил никаких признаков моего помрачения. Я подумал о кофе как о средстве, способном облегчить чувство стеснения и расстройства, которое теперь быстро рассеивало иллюзию своей реальностью. Я пощупал пульс и попытался его сосчитать. Впоследствии я узнал, что он был полный и частый; но тогда удары были как вздымание гор, а числа множились сами собою, так что, когда я считал: «один, два, три», они превращались в «один, два, три года, столетия, века», и я буквально завопил под невыносимой мыслью, что жил от вечности и буду жить до вечности, во дворце из цветных сталактитов, поддерживаемом изумрудными колоннами, покоящимися на море жидкого золота, ибо таков теперь был вид вещей, а грызение в желудке внушало мысль, что я умру от голода и все же останусь жить как изуродованный обломок обманутого человека. В этот момент раздался стук в дверь, и служанка вошла с кофе. Он был в огромной кружке, чеканной драконами по всей поверхности, драконами, которые опоясывали весь мир, и я видел, как его запах играет вокруг нее кругами света, а сама она по меньшей мере целый час стояла, улыбаясь и колеблясь, куда поставить его, потому что стол мой был завален бумагами. Я поспешно убрал несколько бумаг и вздохнул, отчего драконы рассеялись, запахи обрушились ливнем, и она поставила поднос с грохотом, от которого каждая кость в моем теле завибрировала, как если бы по ней ударили десять тысяч молотов. Не знаю, испугал ли ее мой вид, но она, казалось, остолбенела, и ее розовое лицо разрослось до размеров воздушного шара, а затем она умчалась с быстротой молнии, с мистером Грином в корзине, а я стоял, аплодируя среди тысяч ламп, которые, как я успел заметить, пока сцена длилась неопределенно долго, все были светляками, до которых я мог дотронуться, и они сообщали моим пальцам фосфоресцирующие искры, словно те были натерты люциферовыми спичками. [Лишь несколькими днями ранее у меня были в саду светляки, и, взяв их в руки, я заметил, что кончики моих пальцев покрылись тусклым фосфорическим свечением. Вероятно, это и породило иллюзию. В самом деле, впоследствии я проследил многие из своих ощущений во время пароксизма до предшествовавших событий и почти верю, что иллюзии являются результатом ненормальной памяти.] Но я знал, что это нереально, и выпил кофе с полнейшим хладнокровием, хотя мне казалось трудным наливать его, не проливая, а чашка подходила к моим губам, как край котла, кипящего похлебкой из пряностей и непенты; и среди пара я мог видеть всю суровость, едкость и prima materia Якоба Бёме, так явственно раскрытые, что тайне пришел конец, и я мог проникнуть в его мозг, тогда как он, казалось, заглядывал в мой. В тот момент, когда я отпил кофе, он стрелой пронесся сквозь меня и вызвал ощущение нестерпимого жара. Грызущее ощущение в желудке и сжатие груди уступили место покалыванию, особенно сильному в пальцах рук и ног, и все же, хотя это было болезненно, все это было приятно; и хотя я теперь мог в целом воспринимать предметы вокруг себя, они переносились на неизмеримые расстояния и продолжали беспрестанно увеличиваться; и хотя я посмотрел на часы и увидел, что прошло лишь сорок минут, в моем уме жило тайное убеждение, что с тех пор, как я отломил кусочек гашиша и предался этому сну, минуло по меньшей мере сорок столетий. Теперь, казалось, оставалось только одно действие наркотика, а именно чувство тепла по всему телу и склонность головы расширяться и наполнять комнату. Но руки мои опускались; я не мог держать их поднятыми без большого и болезненного усилия. Я допил кофе, испытал меньшее покалывание, чем сначала, затем встал и пошел в постель. Я мог идти без затруднения, хотя ноги мои были необычайно длинны, и казалось, что их сейчас сведет судорогой, так что я закричу. Пока я раздевался, одежда улетала от меня далеко в безграничное пространство и становилась блуждающими звездами; пуговицы моего жилета сверкали на небосводе, как Орион, только гораздо громаднее и великолепнее. Я не смел взглянуть в окно. Я старался владеть собой, потому что начал чувствовать страх. Когда я лег в постель, постель удлинилась. Когда я вытянулся во весь рост, я сам вытянулся; и как только закрыл глаза, почувствовал, что занимаю пространство всей земли. Я ощущал неописуемую боль во всем теле. Казалось, кожа моя движется взад и вперед по плоти; голова распухала до ужасающих размеров, и я разделился надвое от головы до пят; стал двумя личностями, каждая из которых пульсировала, тяжело дышала, громко вздыхала и терялась в смешении эфирных, но мучительных красок и звуков. Все это, казалось, продолжалось века; но на самом деле я спал и никогда не мог вспомнить, в котором часу лег или в какой именно момент на иллюзию наложился сон, хотя всегда предполагал, что это случилось тогда, когда я почувствовал себя разделенным надвое и погруженным в свет и музыку. На следующий день я проснулся рано и, по-видимому, неотдохнувшим. Несколько часов я лежал, размышляя о странных действиях, произведенных наркотиком, и некоторое время мне было трудно не допускать, чтобы обрывки видений вновь не овладевали мною; но, одевшись и позавтракав, я почувствовал себя, как обычно. Во втором опыте, когда я не был утомлен, я заметил, что всякая физическая и умственная сила как будто усилилась. Иллюзии были приятнее и вместе с тем смешнее. В течение нескольких секунд я становился объектом тысячи различных настроений, которые, как и в прежнем случае, казались веками; и эти настроения почти всегда поглощались каким-нибудь странным видением: стены отступали, пейзажи катились к горизонту, которого никогда не достигали, небеса раскрывались в виды безграничного пространства, а перед глазами внезапно вспыхивали видимые запахи, звуки и идеи. Наиболее замечательной особенностью этого пароксизма было ощущение, что моя душа слишком велика для моего тела и должна расширить его до надлежащих размеров. Это причиняло мне боль. Я хватал ртом воздух и чувствовал, как моя кожа натягивается и трещит, а суставы лопаются, как треск огромных деревянных балок. Эти иллюзии тотчас становились основанием для других. Треск моей кожи вдруг превращался в фейерверк, а щелканье суставов - в удары гонгов. Тем не менее приятные ощущения преобладали; старые воспоминания оживали в виде картин; и во многих отношениях эти действия напоминали действия

Opium . Но при Opium бывает более полное и устойчивое подчинение иллюзиям, а идеи более непрерывны и связны. При гашише же следует быстрая смена новых сцен и поразительных сочетаний. Там, где нет боли, ум буквально уносится вихрем чарующих наслаждений и в то же время все время сознает, что все это обман. Этот пароксизм скоро кончился. Он завершился радостным чувством, при котором жизнь казалась продленной за пределы естественного срока, и вокруг меня были предметы запредельной красоты, которые я мог усилием воли превращать в реальности; и казалось, что, последовательно применяя это усилие, я разрушил чары и совершенно уничтожил действие наркотика. Третья доза (в 4 скрупула) была последней. Я принял ее в полдень, будучи в обычном здоровье и расположении духа. Я тотчас вышел и направился через Финсбери-сквер в сторону Сити. По-видимому, прошло около четверти часа, в течение которых я испытывал приятное чувство тепла и возрастающую склонность открывать рот для воздуха, хотя никакого затруднения дыхания не сознавал. «Ну, - сказал я, - это приятно; я проведу восхитительное время». Немедленно какой-то голос крикнул: «Вон он идет, он вечно раздут». Я тотчас осознал, что прохожие замечают, как я быстро разрастаюсь, и почувствовал, что поднимаюсь от земли и иду над нею. Я остановился и усилием ума собрался, после чего обнаружил, что этот голос принадлежал человеку, торговавшему каким-то товаром на Мургейт-стрит, который даже не заметил меня, как и никто другой. Но немедленно пришла мысль: «Это заблуждение; я расширяюсь и не могу коснуться земли». На мгновение, быть может, но мне оно показалось неопределенно долгим периодом, я увидел весь город, распростертый передо мной, как диораму. Церковные колокола радостно звонили; дома были иллюминированы; кони были в золотой и серебряной сбруе; люди вальсировали, пели, смеялись и забавлялись фейерверками. Я снова напряг волю и почувствовал отвращение к ничтожеству такого представления, настолько оно было ниже моего собственного чувства возвышенного; ибо я чувствовал себя возвышенным и с величайшей уверенностью полагал, что способен отделять ложное от истинного, хотя в действительности не мог. Я повернул назад и был сопровождаем домой торжественными оркестрами, победными криками, бегущими лакеями с цветными факелами; и я постепенно ускорял шаг, пока сам не побежал, лишь временами касаясь земли, а большей частью плывя по воздуху; и все же зная, что иду, как другие люди, и зная также, что обычные уличные звуки и зрелища служат основанием иллюзии. Я достиг дома и пошел в кабинет с чувством удовлетворения, что теперь нахожусь в более безопасном месте, чем на улице под таким влиянием. Я сел и стал набивать трубку турецким табаком. Трубка удлинялась так, что я не мог дотянуться до чашечки, и все же дотягивался; и точно так же табачная банка казалась такой глубокой, что могла бы послужить одной из тех, какие бывают в «Али-Бабе, или сорока разбойниках»; и внезапно она превратилась в ряд банок, из которых выскочили сорок разбойников с обезьяньими лицами и в красных куртках. [Во время прогулки я видел обезьяну на шарманке и проверял свою вменяемость, отмечая все ее зоологические признаки, чтобы определить вид, но затем внезапно потерял ее из виду.] Я зажег трубку, и, когда поднялось облако дыма, я увидел, что вся компания тоже раскурила трубки, все они были настоящими арабами, а я находился среди них и собирался рассказать им сказку. По какому-то странному капризу все они внезапно осели и превратились в моих двойников, и все же продолжали курить. Затем я увидел в желудке моего двойника огромную лепешку гашиша, которая тотчас взлетела в его мозг, и я почувствовал горячее биение в голове, и мне пришла мысль: «Если гашиш у него, то почему жжение у меня, и как эта тень может так спокойно курить с массой яда в мозгу?» Я встал и предложил своему двойнику задачу: «Каким образом, в конце концов, материя и дух будут вполне отождествлены и сделаны единым?» В ответ мне было сказано, что все совершит чувство легкости, и я стал легок, как перо; я качался взад и вперед, меня поднимало вверх, в глазах сверкали искры, из пальцев, головы и желудка исходил огонь, и вскоре раздался ужасный треск, и я пришел в себя с мыслью, что схожу с ума. Я увидел у своих ног осколки трубки и горящий табак на коврике перед камином. Я хладнокровно поднял его рукой, взял другую трубку, переложил в нее тлеющий табак и снова увидел своего двойника. На этот раз он был телом, а я был тенью. Я чувствовал себя ничем. Я был душой, а рядом находилось тело. Я подумал, что теперь решил проблему материи и духа; я сказал: «Это лишь две формы одного и того же факта»; и я громко рассмеялся, и они все смеялись вместе со мной, я имею в виду зонтики, потому что мой зонтик висел на вешалке для шляп и населил комнату потомством; и вся мебель, украшения и книги пустились прочь, все с зонтиками, танцуя, свистя и разбрызгивая на меня воду из луж, пока я не топнул ногой и не осыпал себя искрами, планетами и северными сияниями, а затем не упал назад с болью в голове, которая буквально рассеяла бред и вызвала минутную тревогу. Теперь меня осаждали покалывания; мне казалось, что я распухаю; дыхание было затруднено, и все же это было приятное затруднение. Я убрал табак, осмотрел все вокруг себя и подумал попробовать действие чтения вслух и попытки петь; но обнаружил, что силы мои исчезли, я был словно заколдован, так легок, что не мог управлять своими движениями, и постепенно начал замечать, что иллюзия проходит, что после нее я остался дрожащим, с малым пульсом и нуждающимся в подкреплении для восстановления. Первым моим действием, после того как я трезво пересмотрел положение, было схватить оставшийся кусочек гашиша и бросить его в каминную трубу. Он полетел вверх и даже не возвратился обратно. Я видел, как он ушел в небо и превратился в птицу, потому что труба была стеклянная, и я мог видеть через все ее изгибы. Теперь я почувствовал, что безумие действительно пришло на меня, и начал смачивать виски и пить содовую воду, и вскоре обнаружил, что у меня был второй пароксизм, ибо гашиш лежал среди стружек в камине. Я поднес спичку; вспыхнул великолепный огонь; и я увидел, как он растворяется в великой процессии цветных огней, которые постепенно угасли и оставили меня спокойно и собранно размышляющим обо всем происшедшем. Это был третий пароксизм. Был еще один, но уже незначительный, и на этом с гашишем было покончено, .

• Около получаса спустя после приема лекарства я был за обеденным столом, и мы все смеялись, шутили и наслаждались едой с большей, чем обычно, легкомысленностью, причем я задавал тон веселью. Я уже почти кончил обедать, когда внезапно почувствовал, как сквозь меня прошел трепет; комната и обеденный стол, казалось, поднялись и закачались или поплыли. Со всем было связано ощущение легкости и сновидности. Я разговаривал, но в начале этих ощущений оперся локтем о стол, что привлекло внимание моей жены, и она спросила, что у меня болит. Я ответил, что боли нет, но я испытываю какое-то особенное ощущение, которое, надеюсь, скоро пройдет. Собрав волю, я встал, прошел в гостиную, сел и попытался овладеть собой; но ощущения продолжали нарастать. Несколько секунд после первого трепета я думал, что все сейчас пройдет, но теперь симптомы усиливались, и я встал и подошел к зеркалу посмотреть на себя и на вид зрачков своих глаз. До этого времени я не хотел верить, что нахожусь под действием Cannabis. Состояние мое быстро становилось хуже, хуже, говорю я, ибо ощущения мои были самого неприятного и ужасного свойства, какое только можно себе представить. Мне казалось, будто разум насильственно свергают с престола. Через мой ум дико проносились ощущения и состояния сознания, а не идеи. Я сказал жене: «Я в ужасном положении, надо что-нибудь делать». Я потребовал рвотное. Пока его готовили, я все время становился все более беспокойным и возбужденным. Я встал, вышел в переднюю и подумал про себя: к чему мне бегать туда-сюда, как дикому человеку, затем вернулся и сел в кресло, но не мог усидеть спокойно. Принесли рвотное, и я проглотил его. Затем я сказал: «Дайте мне теплой воды» и направился на кухню. Кто-то предложил горячую ножную ванну с горчицей; я сказал: «Да, приготовьте ее немедленно». Еще через несколько минут я был на кухне, у плиты, с ногами в котле горячей воды. К этому времени мое состояние стало ужасным до крайности. Мой собственный голос, когда я говорил, звучал для меня странно, тогда как голоса окружающих звучали так, словно между ними и моими чувствами была натянута кисея или вуаль; звуки казались далекими, сновидными и нереальными. У меня начиналось нечто вроде двойного, даже тройного сознания. Казалось, я живу сразу тремя жизнями. Все, что мне говорили, тотчас казалось произошедшим века назад. Те немногие движения, которые я совершал, управлялись волей, и все же казались автоматическими, так как я не мог чувствовать самого себя в движении. В самом деле, мне казалось, что я утратил свое тело и весь превратился в мечтательное воображение. Иногда я двигался, но не имел никакого телесного чувства самого движения. Выпив много теплой воды, я расстегнул жилет, но мне даже не казалось, что я касаюсь пуговиц, и все же какое-то чувство осязания у меня, должно быть, было, ибо я не следил за движениями своих рук. Я видел глазами, но ничто не было естественным. Я смотрел на стену и окружающие предметы; на сензориум производилось впечатление, и зрительное впечатление, казалось, уносилось с быстротой молнии, а затем немедленно возникало то же впечатление, но в иной фазе, между тем как между этими сменами состояний сознания, казалось, пролегал почти целый век. Мгновение казалось вечностью; наступила ужаснейшая тоска. Мои душевные состояния и ощущения как будто двигались по кругу. Быстро, плавно и бесшумно я, казалось, уносился вниз в психический водоворот. Голоса вокруг звучали в моих ушах как глухое, сновидное жужжание, хотя я понимал все, что говорилось. Разрушение казалось неизбежным. Быстро я опускался в ужасный водоворот собственного воображения, и каждый оборот приближал меня к острому дну внизу, которое, как я думал, и будет смертью. Я все еще мог, большим усилием воли, как мне казалось, выговаривать короткие фразы; но когда я произносил всего три слова, то прежде, чем было сказано третье, первое уже казалось принадлежащим далекому прошлому. Когда я говорил, мне казалось, будто меня вырывают из сна; перед глазами вспыхивал свет, и все внезапно как будто поднималось передо мной. Я помню, что пол казался наклоненным вверх передо мною и уходящим вниз позади. Теперь я вполне находился под действием тройного сознания, двух сновидных и нереальных, а под ними, по-видимому, скрывалось мое настоящее я, затуманенное опьянением. Мне казалось, что я последовательно перехожу из одного состояния сознания в другое. Находясь в одном состоянии, я помнил последовательные смены ощущений в нем, которые происходили раньше. Шум или движение, казалось, немедленно переносили меня в другое состояние сознания. В этом новом состоянии воспоминания об ощущениях в предыдущем были смутны и скоро забывались, тогда как я, по-видимому, помнил обратный ход только в той линии сознания, в которой тогда находился. Среди всех этих удивительных психических явлений я сохранял изрядную долю рассудочности. Я отчетливо помню, как размышлял: «Что со мной такое?» «Сколько это будет продолжаться?» Я сказал ухаживавшим за мной, что ипекакуана не вызовет у меня рвоты, пусть принесут горчицу и воду. Когда мне хотели дать лимонад, я попробовал его и сказал: «Он недостаточно кислый; прибавьте лимонной кислоты, именно кислота служит противоядием против гашиша». Все это время я тупо сидел в кресле перед плитой, делая очень мало движений. Я совершенно утратил правильное представление о времени; мгновение казалось веком. Мне казалось, что горчицы для меня никак не принесут. Выпив смесь с горчицей, я потребовал теплой воды и думал, что ее тоже никогда не приготовят, и, как мне казалось, просил о ней примерно раз в пятнадцать минут, полагая, что обо мне забыли. Жена говорит, что я говорил без умолку, повторяя свою просьбу так быстро, как только мог. Как я теперь вспоминаю, мне кажется, что я просил о чем-либо только три или четыре раза, да и то с большими промежутками. Мне все еще казалось, что я опускаюсь в водоворот и приближаюсь к нижней вершине, когда внезапно меня вырвало, и я начал блевать. В самый акт рвотного натуживания я почувствовал себя более естественно, полагаю, вследствие изменения кровообращения в головном мозгу. После рвоты я почувствовал, что почти погиб, и сказал, как мне казалось, с ужасным усилием: «Положите меня в постель, через несколько минут я уже ничего не буду знать». В один момент я действительно думал, что вхожу в загробный мир, и удивлялся, как там все будет выглядеть, когда что-то изменило течение моих мыслей. Как раз когда я направлялся к постели, я достиг вершины страдания. За несколько минут до того я принял немного лимонного сока, который мне принесли вместо раствора лимонной кислоты, о котором я просил, и теперь симптомы, казалось, начинали ослабевать. Вращающаяся панорама ощущений, казалось, двигалась медленнее, и каждый оборот, по-видимому, поднимал меня обратно, выше, к свету и ко мне самому. Теперь я был уже в постели; я дошел туда с кухни, но не чувствовал пола; с чувством облегчения я сказал: «Теперь я опять приду в себя». Руки мои теперь начали холодеть, затем ноги, и я просил, чтобы меня согревали и растирали мне руки. После этого я дремал в сновидном, опьяненном состоянии; на несколько секунд я проваливался в сон, а затем вскакивал, как будто только что завершил еще один круг, поднимаясь по тому же спиральному водовороту, по которому прежде спускался; по-прежнему я не имел верного представления о времени; руки мои оставались холодными, и я просил ухаживавших за мной растирать их, потом снова впадал в дремоту и, как мне казалось, через полчаса или три четверти часа пробуждался и повторял ту же просьбу. Те, кто за мной ухаживал, говорят, что я повторял просьбу беспрестанно. Мне приложили к ногам теплые кирпичи, и я тотчас снова задремал, а менее чем через полминуты попросил положить что-нибудь теплое к ноге, говоря, что я почти замерз. Мне напомнили, что это уже было сделано мгновение назад. Я помнил это обстоятельство, но мне казалось, что с тех пор прошло по меньшей мере два или три часа. С этого момента симптомы опьянения постепенно ослабевали. После наступления темноты, в 7 часов, я уже мог очень легко разговаривать, но время тянулось чрезвычайно медленно. К утру я спал несколько более естественно, но оставался нервным и чувствовал ломоту в спине и шее и болезненность боков от рвоты. На следующее утро аппетит был плохой, голова болела, и весь день я чувствовал себя тупым, почти так, как, полагаю, чувствует себя человек после пьяного кутежа. Во все время действия лекарства зрачки моих глаз были естественными, а после первых нескольких минут цвет лица оставался таким же, как обычно. Пульс у меня сперва был частый и сильный, потом не такой сильный, но все же скорее обычного; руки и ноги были прохладны с конца первого до середины третьего часа. Ни в какое время не было склонности к каким бы то ни было спазматическим движениям; напротив, была склонность лежать неподвижно и спокойно. Около шести часов я находился под действием наркотика, но вершины симптомы достигли примерно через час с четвертью, .

итальянском , которую гашиш своей необыкновенной силой передавал мне по-испански. Вопросы и ответы были вполне разумны и касались различных предметов, например театров и литературы. Первая стадия подходила к своему окончанию. Через несколько минут я вновь обрел спокойствие, без головной боли и каких бы то ни было симптомов, сопровождающих употребление вина, и, будучи весьма удивлен происшедшим, снова подпал под влияние гашиша. На этот раз видение было более сложным и необыкновенным. Миллионы бабочек, чьи крылья шелестели, как веера, летали среди какого-то смутного света. Гигантские цветы с хрустальными чашечками, огромные мальвы, золотые и серебряные лилии поднимались и распускались вокруг меня с треском, как букеты фейерверков. Слух мой развился удивительно. Я слышал звучание цвета; зеленые, красные, синие и желтые звуки поражали меня с полной отчетливостью. Опрокинутый стакан, скрип стула или произнесенное слово, как бы тихо оно ни было сказано, вибрировали и гремели, как раскаты грома; мой собственный голос казался мне столь громким, что я не осмеливался говорить из страха обрушить стены или разорваться, как бомба; более пятисот часов отбивали час своими флейтоподобными голосами. Каждый предмет издавал ноту гармоники или эоловой арфы. Я плавал в океане звука, где некоторые отрывки из

Lucia и Barbiere плыли, как маленькие острова света. Никогда прежде я не купался в таком блаженстве; я был так окружен его волнами, так отрешен от всего земного, так потерян для самого себя, этого отвратительного, вечно присутствующего свидетеля, что впервые понял, чем могло бы быть существование стихийных духов и ангелов, и душ, освобожденных от этой смертной оболочки. Я был как губка среди моря; каждое мгновение волны счастья омывали меня, входя и выходя через поры; ибо я стал проницаем, и до мельчайшего капиллярного сосуда все мое существо было наполнено цветом той фантастической среды, в которую я был погружен. Звуки, ароматы и свет достигали меня множеством лучей, тонких, как волос, по которым, как мне слышалось, проходил магнитный ток. По моему расчету, это состояние должно было продолжаться триста лет, ибо ощущения следовали одно за другим так многочисленно и так сильно, что истинная оценка времени была невозможна. Когда приступ окончился, я увидел, что он длился четверть часа. Весьма любопытно в опьяняющем действии гашиша то, что оно не непрерывно; оно приходит и уходит внезапно, возносит вас на небо и снова помещает на землю без всякого постепенного перехода; подобно безумию, оно имеет свои светлые промежутки. Третий приступ, последний и самый странный, завершил мой восточный вечер. При нем зрение у меня раздвоилось. По два изображения каждого предмета отражались на моей сетчатке и создавали полную симметрию; но вскоре, когда волшебная паста вполне переварилась, она еще сильнее подействовала на мой мозг, и я на целый час совершенно сошел с ума. Всевозможные пантагрюэлические сны проходили через мое воображение; козодои, аисты, полосатые гуси, единороги, грифоны, кошмары, целые зверинцы чудовищных снов рысцой бежали, прыгали, летали или скользили по комнате. У них были рога, оканчивавшиеся листвой, перепончатые руки; причудливые существа, с ножками кресла вместо ног и циферблатами вместо глазных яблок; огромные носы, пляшущие качучу на куриных ногах. Что до меня, то я вообразил себя попугаем царицы Савской и подражал, насколько мог, голосу и крикам этой интересной птицы. Видения стали столь гротескными, что меня охватило желание набросать их, что я и сделал за пять минут с непостижимой быстротой на оборотах писем, карточках или любых клочках бумаги, попадавших под руку. Один из рисунков - портрет Dr. ---, каким он представился мне сидящим за фортепиано, одетым по-турецки, с солнцем, нарисованным на спине его жилета. Ноты изображены вылетающими из инструмента в виде пушек и спиралей, прихотливо переплетенных между собой. Другой набросок носит надпись: «Животное будущего». Он изображает живой локомотив с лебединой шеей, оканчивающейся челюстями змеи, из которых вырываются струи дыма, с двумя чудовищными лапами, составленными из колес и блоков; каждая пара лап имеет пару крыльев, а на хвосте животного сидит Меркурий древних, признающий себя побежденным, несмотря на свои пятки. Благодаря гашишу я написал с натуры портрет домового. Даже теперь мне иногда кажется, что по ночам я слышу, как они скулят и мяукают в моем старом буфете, .

• В течение двух часов не было испытано совершенно никаких последствий. Затем сухость, казалось, началась в одном определенном месте горла, и возникло чувство тепла по всему животу. Это были не результаты извращенного ощущения, потому что вскоре начала выделяться клейкая слизь, хотя хриплость в горле все еще оставалась. До этого времени не было ни малейшего возбуждения или спутанности мысли. Внезапно, однако, явилась идея, не имевшая никакой связи с ходом мыслей, проходивших в это время в уме, как будто внушенная другим лицом, а затем исчезла столь же внезапно, как пришла, оставив в уме то же чувство, какое бывает, когда вырываешься из сна или глубокой задумчивости. То же повторилось два или три раза, причем промежутки быстро сокращались. Даже теперь я едва ли могу поверить, что это было следствием напряженного внимания к моим телесным ощущениям, потому что мягкое тепло в животе быстро переходило в жгучий жар; однако это все же отнюдь не было неприятно, а сухость из горла распространилась на язык. Я принял этот наркотик с большим скептицизмом относительно приписываемого ему действия или, во всяком случае, полагая, что его сильно преувеличивают, и потому решил более не давать застигнуть себя врасплох подобным образом, а тщательно следить за своими мыслями. Но именно в то время, когда я, как мне казалось, приводил это решение в исполнение, я, к своему изумлению, обнаружил, что пробуждаюсь из задумчивости более долгой и глубокой, чем всякая прежняя. От скептицизма до полного বিশ্বাসия всему, что я читал, был один шаг. Его действие настолько превосходило все, что можно выразить словами, что я начал думать, будто нахожусь на грани наркотического отравления; и все же, как ни странно, не было ни малейшего чувства тревоги по этому поводу. Я решил выйти на улицу. Поднимаясь со стула, я в очередной светлый промежуток увидел, что еще один сон пришел и ушел. Проходя через дверь, я осознал, что снова блуждал, но как и когда позволил себе впасть в эту задумчивость, совершенно не понимал и знал только, что, казалось, она продолжалась несказанно долго. Эти странные приступы душевного расстройства повторялись часто и длились все дольше, пока светлый промежуток между ними не сократился до одного мгновения сознательной длительности мысли. Это состояние наступало так быстро, что менее чем через пятнадцать минут с того времени, как я осознал первое душевное расстройство, власть над мыслями была почти совершенно утрачена. Представления о времени и пространстве были особенно спутаны, и я впервые вполне осуществил мысль некоторых метафизиков, что время, собственно говоря, не существует иначе как в связи с последовательностью умственных операций или ощущений. Самое ничтожное обстоятельство, малейший шум, вызывали цепи мыслей, которые перескакивали с предмета на предмет, совершенно освободившись от правил, обыкновенно управляющих умственными действиями, пока вдруг какое-нибудь другое обстоятельство не придавало им совершенно новое направление, и последняя серия фантазий казалась длящейся от вечности, даже когда глаз был устремлен на часы, стрелка которых заметно не сдвинулась.

Majoun как лакомство. Прошло несколько часов без всяких видимых последствий, когда вошел музыкант, обладавший способностью странно искажать черты лица, одетый как ряженый. Священник принял его за дьявола, и последовала весьма комическая сцена. На следующее утро, на вопрос о его здоровье, он сказал, что спал крепко и приятно, «так как окна и двери были заперты». Позже в тот же день действие совершенно исчезло, и он, казалось, вспоминал обстоятельства с каким-то смутным удовольствием, описывая различные вещи, которых никогда не было. В моем случае мне представлялось, что голова моя - перевернутый маятник, который стоило мне большого труда держать прямо; когда же я больше не мог сопротивляться и отпускал ее, она откидывалась назад, словно от сильного удара. Я боролся против каждого нового припадка из чувства вежливости к обществу, о чем не преминул сообщить им, невзирая на их хохот. Задняя часть моей шеи была осью; наверху головы находился тяжелый верхний груз, а маятник раскачивался между моими ногами; но маятник притягивался вверх к столу, и мне приходилось удерживать его внизу, держа голову поднятой. Приступ качания сопровождался взрывами смеха. Мне доставляло большое удовольствие позволять голове откидываться назад; но этот смех не был похож ни на какое смертное веселье; казалось, ему не будет конца, он давил на меня и возносил на вершину горы. Когда кто-нибудь клал руку мне за голову, опасаясь толчков или того, что я опрокину стул, это меня очень раздражало, потому что, как я говорил, нарушало «изохронизм колебаний». Впоследствии я видел подобное действие у европейца, который не знал, что он принял. Он постоянно запрокидывал голову и смотрел на потолок, и никаких других симптомов у него не было, что делало зрелище еще смешнее. Продержав общество четыре часа в состоянии непрерывных конвульсий, я сделался непреодолимо сонливым, и меня отвели в постель. Эта манипуляция вызвала у меня дурноту и легкую рвоту. Едва я оказался в постели, как заснул и спал без перерыва девять часов; затем проснулся совершенно восстановившимся и свежим, с чувством легкости и в превосходном расположении духа. Одним из самых замечательных действий было то, что, казалось, оно обнажало сокровеннейшие мысли и представляло зеркало, в котором отражался каждый поступок вашей жизни, и что вы были вынуждены все это раскрыть и исповедать. Один человек описывает действие на компанию так: «Нас было восемь, и семеро пустились смеяться, а один - плакать, и чем больше он плакал, тем больше мы смеялись, и чем больше мы смеялись, тем больше он плакал, и так мы провели ночь, а утром пошли спать». Капитан португальского судна, которому дали это средство без его ведома о его природе, счел себя околдованным, и команда его была уже готова связать его как помешанного. Он видел корабль, севший на мель у бара, и приказал спустить шлюпки к нему на помощь; затем увидел дьявола, стряпающего в камбузе, и, при всех манерах безумца, все время рассуждал о доказательствах собственного помешательства, 64.

• В 6.58 пополудни я принял 0.6 грамма египетского гашиша и спустя полчаса еще 0.4 грамма. До приема пульс 72, в 7.10 пульс 80. Первое ощущение - маятникообразные колебания в голове. В 7.20 пульс 84; чувство прилива крови к верхней части головы и странное ощущение сжатия и как бы внутреннего коллапса; маятникообразные колебания в голове усиливаются. В 7.40 непреодолимое желание смеяться, громкий смех без какой-либо особенной причины, склонность к быстрым движениям; пульс 84. Я сделал несколько быстрых проходов взад и вперед по комнате, затем сел. В 7.55 чувство жара и покалывания в голове, ощущение холода и онемения в конечностях, которые холодны на ощупь, и неопределенное чувство меланхолии и беспокойства; отдельные вздрагивания без всякой видимой причины, подобные электрическим ударам; пульс 96. Игра на фортепиано, исполнявшаяся одним из присутствовавших, произвела волшебное действие; казалось, будто звуки доносятся с огромного расстояния, что каждый звук имеет свою особую жизнь, особую полноту и выразительность; звуки, по-видимому, приходили с ужасающей быстротой из бесконечной дали и тотчас отражались в ухе; словом, обыкновенное исполнение казалось равным игре какого-нибудь выдающегося пианиста, и я считал себя тонким и глубоким ценителем, спокойно наслаждающимся игрой прославленного музыканта. В 8.10 пульс 104, полный; ощущение жара в голове и покалывание в висках усилились; мне казалось, что я слышу сильный шум, подобный шуму водопада; внезапно характер шума изменился, и он стал казаться исходящим от множества экипажей, едущих по улице; затем шум снова стал подобен тому, что слышится в конце спектакля в театре, грохот экипажей, крики людей, все соединялось в один общий рев; эти звуки внезапно исчезли и уступили место гулу пушек и выстрелам ружей на маневрах. Я прервал эти ощущения усилием воли и сделал быстрый проход по комнате. Я почувствовал сильную жажду. Выпив стакан воды, я сел на диван и в 8.30 закрыл глаза. Едва я это сделал, как ощутил замечательную легкость и гибкость во всем теле; перед глазами появилась целая серия светящихся фигур различных оттенков, быстро исчезавших, причем формы их были в высшей степени неопределенны; затем появился ряд более или менее отчетливо очерченных форм. Самые разнообразные и самые роскошные картины природы, когда-либо виденные мной в действительности или на рисунках, перенесли меня в волшебный мир; мне казалось, что я нахожусь то в девственных лесах Южной Америки, то в городах Швейцарии, то среди океана, то среди груд льда и снега и т. д. Целый ряд воспоминаний детства, лица друзей и знакомых, лица авторов, ученых, поэтов, политиков и т. д., известных мне по портретам, - все это смешалось у меня в голове, образуя своего рода фантасмагорию и самую пеструю картину. Все эти ощущения проходили передо мной быстро и отчетливо, и я был так восхищен, что просил позволить мне погрузиться в этот фантастический мир и перестать диктовать свои ощущения. Это состояние продолжалось до 9.20. В это время присутствовавшие заметили, что лицо у меня горячее, красное и влажное; пульс 108. Придя в себя, я встал с намерением пройти через комнату, но заметил, что походка моя неустойчива, что меня отклоняет влево и что верхняя и нижняя конечности левой стороны онемели. Я выпил немного воды и вина. В 9.45 я испытал резкие и временами стреляющие боли в пояснице и в области почек. Эти боли, так же как и чувство тошноты, делали мое состояние весьма неприятным; я пытался вызвать рвоту, щекоча корень языка, но неудачно. Было почти полночь, когда я сел ужинать и ел с большим аппетитом. В час ночи я лег в постель, и первое мое ощущение было, будто я лечу с огромной скалы в страшную и темную бездну. Я тотчас заснул и спал очень крепко. Проснулся я в 11.30 утра с чувством тяжести в голове, с полным воспоминанием о предыдущем дне и с ощущением пустоты и неспособности мыслить. Все, что я делал, казалось бесконечно долгим; мои слова и разговор других казались слишком затянутыми, тогда как в действительности, по-видимому, я говорил как обычно. Я вышел на улицу подышать воздухом, но чем дальше шел, тем больше мне казалось, что я иду очень долго и что дома и люди все улетают от меня. Сделав над собой усилие, я сел в первый же экипаж и поехал домой. По возвращении я тотчас лег и спал до вечера. Проснувшись, я почувствовал себя гораздо бодрее. Моча, которую я собрал во время опыта, имела своеобразный запах, несколько похожий на запах Cannabis indica. В течение дня, по моему собственному наблюдению, так же как и по наблюдению других, лицо мое было чрезвычайно бледно, зрачки расширены, выражение - как у тяжело больного. Только на следующий день я смог вернуться к своим обычным занятиям, .

ГОЛОВА

• Своеобразное ощущение головокружения, вызываемое им, усиливается при ходьбе и стихает в покое, 46.
• Кружение в голове, 53.
• Тяжесть в голове, 53, 57, 58.
• Напряжение и тяжесть в голове, 53.
• Напряжение в голове, 54.
• Ощущение напряжения в мозгу, 54, 57.
• Давление в висках, 58.

ГЛАЗА. [920.]

• Глаза блестящие (через один час), 55.
• Глаза инъецированы, 53, 55, 58.
• Расходящееся косоглазие, 53.
• Покалывание по краям век, 57.
• Слезотечение, 55, 54, 58.
• Конъюнктивит, 49.
• Конъюнктива красная, 54, 57.
• Зрачки расширены (через один час), 55, 57, 58.
• Зрение спутанное, 54, 36.

ЛИЦО

• Лицо гиперемировано, 56. [930.]
• Лицо покраснело, с рвотными позывами, 53.
• Дрожание губ, 54.
• Сведение челюстей, 58.
• Ему казалось, будто он должен с силой сжать челюсти, 54.

РОТ

• Язык сухой, 54.
• Язык сухой, покрыт сухой слизью, 53.
• Рот сухой, 53, 58.
• Сухость во рту и в горле, 54.

ГОРЛО

• Сухость в горле, 53, 55, и т. д.
• Ощущение пожирающего огня в глотке и пищеводе, 53. [940.]
• Жжение в горле при вдыхании воздуха, 53.

ЖЕЛУДОК

• Тошнота, 53.
• Тошнота и позывы ко рвоте после еды, 56.

СТУЛ

• На следующий день стула не было, 62.

ДЫХАТЕЛЬНЫЕ ОРГАНЫ

• Дыхание учащённое, 53.
• Одышка, 53.

ГРУДЬ

• Ощущение сжатия в груди, 54.

СЕРДЦЕ И ПУЛЬС

• Сердцебиение, 54, 57.
• Сильное сердцебиение, 53. Пульс 100 (до приема); 140 (через один час); 92 (через три часа), 56. [950.]
• Пульс 80, правильный (до приема); стал очень частым, 130, и неправильным; впоследствии малый, сжатый, 53.
• Пульс 75 (до приема); поднялся до 120, стал малым и неправильным, 54.
• Пульс 70 и правильный (при приеме); 115 (через один час), 55.
• Пульс 78, правильный (до приема); впоследствии 120, 57.
• Пульс 72 (до приема); поднялся до 125 и стал неправильным, 58.

ШЕЯ И СПИНА

• Ригидность задней части шеи, 54.
• Пульсация в задней части шеи, 57.

КОНЕЧНОСТИ

• Судорожные сокращения рук и ног, 53.
• Ощущение скованности в конечностях, 53.
• Дрожание рук, 54. [960.]
• Нарушение координации движений нижних конечностей, 53.
• Непроизвольные сокращения сухожилий стоп, 53.

ОБЩЕЕ

• Дрожание при движении рук или ног, 53.
• Мышечная слабость, 52, 55, 58.
• Общая вялость, 57.

ЛИХОРАДКА

• Частое общее вздрагивание, 53.
• Конечности холодные, 53, 54 и т. д.
• Зябкость в конечностях, 54.
• Пирексия, 49.
• Кожа сухая и горячая, 53. [970.]
• Жар лица, 54.

ПРИЛОЖЕНИЕ: CANNABIS INDICA Редактор счел целесообразным сохранить естественную группировку и последовательность следующих явлений, зафиксированных д-ром Эдгаром Холденом в его работе о сфигмографе (Филадельфия, 1874), тем самым сохраняя связь некоторых общих симптомов с состоянием пульса.

9.15 P.M. Чувствует себя бодрым и хорошо. Первая кривая нормальная, ровная и равномерная (не записана); принято 5 гран.

9.35. Появляется ощущение легкости. (Кривая 181.) Две записи, при 0° и 2 1/2°. [Эти градусы относятся к давлению инструмента на артерию, произвольно регулируемому; 0° равняется 100 граммам; 2 1/2° равняется 186 граммам; 5° равняется 690 граммам.] Уменьшение частоты.

10 P.M. Нервозность и возбуждение. (Кривая 182.) Две записи при 4 1/2°. Осцилляция необычайно выражена; напряжение повышено; амплитуда и частота уменьшены.

10.05 P.M. Внезапное исчезновение всякого необычного ощущения. (Кривая 183.) Две записи, показывающие внезапное возвращение к нормальному состоянию или, вернее, приближение к нему.

10.15 P.M. Еще 7 гран.

10.40 P.M. Возбуждение. (Кривая 184.) Запись при 2 1/2° показывает капиллярное сопротивление и волну отдачи.

11.45 P.M. (Кривая 185.) Две записи при 2 1/2° и 0° дали сходные результаты, указывающие на венозное переполнение. Частота увеличена.

11.50 P.M. Сонливость и спокойствие. (Кривая 186.) Запись при 2 1/2°.

11.55 P.M. (Кривая 187.) Запись при 2 1/2°; обе последние обнаруживают ослабление пропульсивной силы сердца.

Общее количество: 12 гран в течение двух часов.

2 ноября 1872 г., 9.15 P.M. 30 капель.

9.15 P.M. Начинает ощущать неопределенное чувство комфорта. 9.20, 9.25 и 9.45 P.M. (Кривая 188.) Все записи сделаны при одном и том же давлении. К последнему сроку по амплитуде стало заметно нарастание напряжения.

9.45 P.M. Еще 40 капель.

10 P.M. Легкая экзальтация. 10.15. Некоторая сонливость. Кривые в 9.50, 10 (кривая 189) и 10.15 P.M. (кривая 190) обнаруживают только повышение напряжения, а к последнему сроку и уменьшение частоты на десять ударов.

10.20 и 10.25 P.M. (Кривая 191.) Напряжение и частота изменчивы.

10.25 P.M. Все явления, по-видимому, исчезли. Еще 40 капель.

10.45 P.M. Снова экзальтация. (Кривая 192.) Записи обнаруживают значительное повышение артериального напряжения.

11 P.M. Сонливость, но неприятная и не такая, как при желании спать. (Кривая 193.) Частота значительно повышена, на тридцать ударов, и через пять минут падает на столько же; напряжение меньше.

11.05 P.M. (Кривая 194.) Запись показывает усиленное сердечное возбуждение в начале систолы с некоторым препятствием, либо проксимальным, либо дистальным.

Общее количество: 110 капель.

5 ноября 1872 г., 9 P.M. Чувствует себя хорошо. 100 капель. Кривая нормальная.

9.10 P.M. (Кривая 195.) Амплитуда, а следовательно, и напряжение увеличены; частота неуклонно уменьшается до 9.45. Кривые в 9.30, 9.45.

10 P.M. Никаких явлений не испытывает. Еще 120 капель.

10.10 P.M. (Кривая 196.) Уменьшение напряжения и осцилляция, указывающая на вовлечение церебро-спинальной системы. Эта кривая, вследствие случайности при переносе, не обнаруживает этого, кроме как в первой волне.

10.15 P.M. То же.

10.35 P.M. (Кривая 197.) Препятствие, либо близкое, либо отдаленное.

10.40. (Подобно кривой 195.) Уменьшающееся препятствие.

10.45 P.M. Очень слабое действие. Еще 200 капель.

11.15 P.M. (Кривая 198.) Уменьшение напряжения и явная седация, но частота слегка увеличена.

11.18 P.M. Совершенно никакого действия. То же.

Общее количество принятое: 420 капель!

9 ноября 1872 г., 9.50 P.M. Чувствует себя не так хорошо, как обычно, вследствие переутомления; в остальном все в порядке. Принято 12 гран свежего экстракта.

10.15 P.M. Легкая тошнота, глаза отяжелели.

10 и 10.15 P.M. Кривые показывали уменьшение частоты и напряжения, и так как самочувствие было не вполне хорошим, давление 0° было признано наилучшим для наблюдения вместо 2 1/2°, как прежде.

10.30 P.M. Чувствует себя удобно и хорошо. (Кривая 199.) Частота еще меньше; пульс малый, но нормальный, показывающий седацию.

10.45. Действие проходит; пульс несколько возбужден. Принято еще 14 гран.

11.25. Несколько минут экзальтации, затем сильная сонливость, но без ослабления воли.

11.25 и 11.40 P.M. (Кривые 200 и 201.) Записи обнаруживали большую слабость сердечной деятельности; получить их было трудно даже при 0°.

11.45 P.M. Сонливость исчезла, и чувствует себя свободным от всякого действия. 11.45, 11.48 и 11.50 P.M. (Кривая 202.) Сделанные записи показали внезапное уменьшение частоты и напряжения и столь же внезапное их увеличение.

12.50. Ужасное возбуждение, подергивания, сновидения и т. д.; ощущение, будто голова распухает, мучительная бессонница и чувство отчаянной безрассудности.

10 ноября. (Кривые, снятые на следующий день после употребления лекарства.)

7.50 A.M. Своеобразное действие лекарства все еще заметно; голова как будто распухла, спутанность мыслей и т. д. Кривые малы и показывают слабость сердца.

12.30 M. Спал и чувствует себя лучше; влияние проходит. (Кривая 203.) То же, но показывающее также легкий дикротизм капиллярного расширения.

Общее количество принятое: 26 гран. Время: два часа сорок минут.

ОБЗОР ДЕЙСТВИЙ. Первый опыт.

• 5 гран, 9.15. Через двадцать минут уменьшение частоты; через сорок пять минут выраженное церебральное расстройство, обнаруживающееся осцилляцией и минимальной амплитудой и частотой, при повышенном напряжении.

Максимум действия первой дозы через сорок пять минут. Через пятьдесят минут внезапное прекращение действия.

Семь гран, 10.15.

Максимум действия второй дозы через тридцать минут. Через тридцать пять минут капиллярное расстройство и повышение напряжения с увеличением частоты. Через сорок минут начало ослабления сердечного толчка, продолжающееся два часа от приема лекарства.

Второй опыт.

• 30 капель tr., 9.15 P.M. Через тридцать минут повышение напряжения.

Еще сорок капель, 9.45. Через шестьдесят минут от первой дозы уменьшение частоты; артериальное напряжение велико. Через один час десять минут неправильность напряжения и частоты, с увеличением выраженности волн, указывающая на церебро-спинальную стимуляцию.

Еще сорок капель, 10.25. Через один час сорок пять минут значительное увеличение частоты, на тридцать ударов; еще через пять минут падение на столько же, при пониженном напряжении. Через один час пятьдесят минут от первой дозы признаки повышенной раздражимости сердца, с некоторым препятствием, либо близким, либо отдаленным.

Максимум действия на напряжение через тридцать пять минут; на раздражение через тридцать пять минут; на частоту через один час сорок пять минут; на уменьшение силы через один час пять минут; на некоторое препятствие кровообращению через один час сорок пять минут.

Первый опыт.

• 5 гран, 9.15. Через двадцать минут легкость. Через сорок пять минут нервозность и возбуждение. Через пятьдесят минут внезапное освобождение от всякого действия.

Семь гран, 10.15. Через двадцать пять минут возбуждение. Через девяносто пять минут сонливость и спокойствие.

Максимум действия: от первой дозы максимум возбуждения через сорок пять минут; от второй максимум возбуждения через двадцать пять минут; максимум седативного действия через двенадцать минут.

Второй опыт.

• 30 капель tr., 9.15 P.M. Через тридцать минут спокойствие. Через сорок пять минут экзальтация. Через один час сонливость.

Еще сорок капель, 9.45. Через двадцать минут после второй дозы новое возбуждение.

Еще сорок капель, в 10.25. Через тридцать пять минут сонливость.

Максимум действия экзальтации в этом опыте через сорок пять минут от первой дозы; максимум сонливости через один час; экзальтации после второй дозы через двадцать минут; сонливости через тридцать пять минут.

Обзор двух позднейших опытов с Cannabis Indica приводить нет необходимости. Кратко можно сказать о них, что дозы были большими и повторялись с промежутками почти в один час. Действие в первом из них стало явным на кривой через десять минут, и наступило постепенное уменьшение частоты, пока через сорок пять минут не появились признаки вовлечения нервной системы. Через тридцать пять минут после второй дозы появились признаки некоторого препятствия кровообращению, либо вблизи сердца, либо в капиллярах; после приема 420 капель артериальное напряжение было резко снижено, с соответствующим повышением венозного давления и выраженной седацией, ровно через два часа пятнадцать минут от первой дозы и через тридцать минут от последней и наибольшей.

Наконец, внезапное прекращение действия.

В последнем подробно изложенном опыте, в котором снова употреблялся свежий спиртовой экстракт, были отмечены следующие факты.

Во-первых. Кривые, ненормальные в начале вследствие недомогания, через сорок минут стали нормальными, с выраженной седацией и уменьшением частоты. Через пятьдесят пять минут началась стадия экзальтации, в это время была принята большая доза. Через пятьдесят пять минут толчковая сила сердца стала явно ослабевать, а вскоре затем начались колебания как равновесия, так и давления и слабости.

Через один час сорок пять минут нервная система была сломлена возбуждением реакции, и это состояние продолжалось три часа.